Дневник. 1945 год - Александр Мелентьевич Волков
Она нас усадила на товарный поезд — уж лучше бы не оказывала этой любезности! Ждали мы отправления очень долго, сидя на площадке угольной платформы. А потом она нам крикнула издалека, что этот поезд, возможно, проедет, не останавливаясь в Карловке. Тут бы мне и сойти, но какое-то стадное чувство удержало меня; я предложил моим спутникам ждать утра, а они не согласились. «Поедем!» И еще какой-то бес искания приключений и впечатлений — меня подтолкнул. Я ведь никогда не ездил на площадке товарного поезда. Да еще этот боец наболтал: перед Карловкой крутой под’ем, поезд идет со скоростью пешехода, легко сойти на ходу и дойти до Карловки километра два. Я все-таки хотел сойти, но тут паровоз загудел — я махнул рукой... и остался! {(Да — еще было чувство: м.б. вечером найду Виву, ведь мне был дорог каждый час).}
Ехали сначала медленно, но потом понеслись со скоростью 60–70 км. в час. При бледно-лунном свете мелькали по сторонам пустые, безлюдные поля, кусты... Ночь, как бывало на рыбалке на Хомутином... Поезд так мчался, что угольная пыль и осколки били в глаза, пришлось зажмуриться... Вот близко и Карловка. Поезд замедляет ход, но все же делает 12–15 км. в час, а по бокам откосы, ограниченные канавами-водостоками, внутри их доски, удерживаемые перекладинами. Попадешь туда — руки-ноги переломаешь... Как тут спрыгивать, да еще с багажом? Вот и Карловка. Поезд мчится мимо, набирая ход. Лейтенант, который хвалился, что он затормозит поезд, сдрейфил, конечно. А боец... Смотрю, его уж нет! Он сбросил свои вещи с против[оположной] стороны от меня и... ссыпался на скорости 30–40 км. Говорит, упал довольно благополучно. Карловка осталась позади. Куда нас теперь завезут. Сижу и ругаю сам себя, зачем я ввязался в эту дурацкую историю! Поезд несется... и вдруг замедляет ход. Раз’езд, остановка...
— Слезаем, товарищи! — кричу я. — Дойдем до Карловки пешком. Не может быть, чтоб нас далеко увезли...
Быстро слезли, а поезд, не пережидая встречного, поехал дальше. Остановился, только чтобы нас спустить. И вот мы стоим на раз’езде четверо: лейтенант Гаенко с женой, я и один московский железнодорожник.
Спрашиваем: Сколько до Карловки?
— Километров восемь, — говорят какие-то женщины.
Ого! Но все же решаем итти. Ждать встречного поезда невозможно: просидишь всю ночь, а он не остановится, либо сядешь и опять доедешь до Карловки, а он там не остановится и увезет в Красноград!
Пошли. Километра через полтора опять раз’езд.
— Сколько до Карловки, друзья?
— Да километров девять будет!
Вот положение... Но делать нечего. Зашагали по отвратительной обочине дороги из мелкого хряща и песка: для ботинок сущий яд; итти трудно, ноги скользят, под нами хрящ осыпается.
Через каждые два км. делали остановки на 10–15 м[инут]. Трудно давались эти километры. Уж я и стометровые столбики считал и даже шаги между этими столбиками — так как-то незаметнее дорога проходит. Луна почти полная склонялась все ниже и ниже. Безлюдье полное. После этих людей ни одного человека не встретили до самой станции. А пришлось пройти 10 км. с тюками через плечо! Нарезал же мне их ремень! Пришел я к вокзалу весь мокрый...
Внутри вокзала вонь, теснота... Устроились со спутником-москвичем на улице. Я достал и надел джемпер, потом одеяло вытащил из портпледа и подушки, лег на портплед и чемодан, а портплед закрыл кое-как.
— Из-под меня не вытащат...
Проспал часов до 5. Встал, светло, взошло солнце. Попытался оставить в вокзале свои вещи, но служащие не берут, а камеры хранения нет. Пошел с вещами, думая, что м[ожет] б[ыть], отдам в каком-нибудь доме. Спросил направление на аэродром и пошел.
Тишина, безлюдье. Иду на-ура. Наконец, увидел, что какая-то гражданка вышла из калитки и собирается назад. Закричал ей, остановилась.
— Где здесь аэродром?
— Показывает в противополож[ную] сторону.
— Далеко?
— Километра три будет.
— Нельзя ли у вас вещи оставить. Я сына разыскиваю, он тут в авиации работает.
— А зачем вам на аэродром? Вот тут через три дома театр, там много летчиков живет...
Иду скорее туда. Театр в глубине двора, ходит старик-сторож.
— Где тут летчики живут?
— Обойдите кругом, там дежурный, он вам скажет, есть ли там ваш сын...
Добежал до входа в казарму. Приоткрыл. Все спят, сидит дневальный. Поманил его к себе...
— Здесь Волков есть? Вивиан?
— Есть! Он спит еще...
— Позовите его. Скажите, отец приехал...
Ушел. Сижу, волнуясь. И вот... шаги... и показывается мой милый мальчик, мой родной Вива...
Выходит ко мне за дверь, обнимаю его со слезами радости на глазах, целую...
— Что ты плачешь, папа?
Голос изменился, стал грубее, более хриплый. Да и сам он как огрубел. Гимнастерка и вообще весь костюм неважный очень, грязный... Грубые сапоги... Да, не так ходил он у нас дома!
Ушли на травку среди деревьев, сели там, и долго разговаривали. Оказ[ывается], ему дали отпуск и он как-раз хотел в этот день выезжать в Москву: Если б я опоздал на несколько часов, то мы бы опять раз’ехались... Решили, что он возьмет отпуск с 25-го (чтобы как раз попасть на поезд из Днепропетровска в Москву). Сходили в столовую, там мне дали завтрак, которого я даже не с’ел, хотя и не ел со вчерашнего дня, с 3-х часов. Отсюда пошли обратно в театр. Вива вынес мне матрац и одеяло и уложил меня спать на «плацу», где у них происходят строевые ученья. Понятно, что там ни о каком сне не могло быть и речи. Тут пришел Дерюгин; оказывается, он только 19-го приехал в Карловку. Он писал сюда, чтобы Виве дали отпуск, но это распоряжение не было выполнено. Ад’ютант эскадрильи Ив[ан] Петр[ович] Кулаков, с которым меня познакомил Д[ерюгин], уверял, что тот ему о Виве не писал, но это, конечно, отговорка.
В общем, Виве обещали дать отпуск только, когда вернулся Д[ерюгин], и это намечалось на сегодняшнее число.
Пошли мы с Вивой в казарму, я полез в портплед и обнаружил, что саквояж мой с провизией и посудой украден! Очевидно, ночью на станции у меня его вытащили, т. к. я спросонья плохо увязал портплед... М.б. саквояж даже вывалился из под меня. Делать нечего, приходится мириться с фактом. Если бы я не поехал с товарным, то этой пропажи не случилось бы... В общем, «не было хлопот,
