Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь
Интересно, что Кищак старается, чтобы все встречи проходили в дружелюбной и непринужденной атмосфере. Всякий раз перед переговорами накрывают роскошный стол, подают множество алкогольных напитков. Участников встреч регулярно фотографируют — всех вместе и по отдельности, Кищак, например, просит, чтобы его сфотографировали вдвоем с Валенсой. Оппозиционерам обещают, конечно, что ничего из этого не будет публиковаться без их согласия. Представители «Солидарности», очевидно, даже не понимают, что сами дают в руки своим противникам существенный компромат. И спустя несколько месяцев коммунистическая пресса будет использовать эти фотографии, чтобы доказать, что Валенса — мнимый, марионеточный оппозиционер.
Переговоры продолжатся всю осень, зиму и весну следующего года. И с самого начала они вызовут немало критики — в первую очередь среди самих оппозиционеров. Диссидент Анджей Гвязда, тот самый, который считал Валенсу стукачом спецслужб и хотел убить его, начинает говорить, что налицо сговор: лидеры «Солидарности» предают интересы народа.
Удивительная рифма к переменам в Восточной Европе — события, которые происходят на другом конце земли, в Латинской Америке. 5 октября 1988 года в Чили проводится референдум о продлении на восемь лет полномочий президента Аугусто Пиночета. Все предыдущие годы чилийский режим пользовался максимальной поддержкой США, экономические реформы проводились под личным руководством экономиста Милтона Фридмана, основоположника «чикагской школы». Но к концу 1980-х, особенно на фоне демократизации в СССР, диктатура Пиночета в глазах мирового сообщества выглядит все хуже. Даже американские звезды присоединяются к грандиозной кампании «Нет» — против Пиночета агитируют Джейн Фонда, Стинг и исполнитель роли Супермена Кристофер Рив. В итоге движение «Нет» побеждает на референдуме — 56% против 44%. Диктатор заявляет, что чилийцы совершили большую ошибку, однако обещает подчиниться воле народа и оставить президентский пост.
«Разоружиться перед партией»
В октябре 1988 года Горбачёв наконец дает согласие на арест Усманходжаева, бывшего первого секретаря узбекской компартии, — этого требует прокуратура. И дальше случается неожиданный поворот. Бывший глава Узбекистана дает показания, и в них звучит все больше неожиданных фамилий. Так, он утверждает, что привозил дипломаты с деньгами самому Егору Лигачёву. Помимо него, он упоминает еще нескольких московских партийных функционеров.
Один из членов бригады Гдляна, следователь Евгений Мысловский, будет объяснять, что Усманходжаев был воспитан как коммунист сталинской закалки. Он хорошо знал, как положено вести себя, когда на тебя обрушивается гнев начальства. Так делали все коммунисты, включая репрессированных в 1930-е: они «разоружались перед партией», брали всю вину на себя и ни в коем случае не спорили, потому что партия не может ошибаться. Так и Усманходжаев решает «разоружиться перед партией» — признаёт себя виновным во всем. Но почему он клевещет на Лигачёва? Может, эту фамилию ему настойчиво подсказывают следователи?
Показания против Лигачёва не могут быть правдой. Он искренний коммунист, догматик и аскет, он партийный фанатик, его можно обвинить много в чем, но точно не в коррупции. В воспоминаниях он с гордостью напишет, что переехал в Москву с одним чемоданом. Коротич вспоминает, что среди партийных функционеров настоящий фурор произвело то, как Лигачёв однажды устроил публичную выволочку руководителю Украины Щербицкому. Тот по-свойски — как раньше, при Брежневе, — прислал главному партийному кадровику ящик с деликатесами из Киева. Но Лигачёв счел, что такие подарки недопустимы.
Позже в своих воспоминаниях Лигачёв приведет письмо, якобы полученное им от Усманходжаева: «Прошу тысячу раз извинить меня за все то, что произошло со мной. <…> Это нужно было следователям Гдляну и Иванову, и они добились своего. Я стал жертвой политических интриганов Гдляна и Иванова, пытавшихся сфальсифицировать обвинение в несуществующем преступлении ряда крупных советских партийных деятелей. В результате их незаконных действий — шантажа, угроз расстрелом меня и арестами членов семьи и родственников — я, спасая честь семьи и родственников, боясь за их судьбы, в каком-то невменяемом состоянии был вынужден вешать на нить оговора ни в чем не повинных людей, в том числе самого себя. В последующем я, опомнившись, буквально через несколько дней отказался от своего ложного показания о даче взятки вам и другим».
Арестованный 19 октября в Москве Усманходжаев 23-го числа дает показания против работников аппарата ЦК КПСС, а через день и против Лигачёва, но 1 ноября на допросе уже без участия Гдляна признаётся в оговоре Лигачёва. А в марте 1989 года отказывается и от показаний в отношении московских партийных чиновников. В Генпрокуратуре для проверки показаний Усманходжаева допрашивают как самого Лигачёва, так и его бывшего охранника и других сопровождавших Лигачёва в командировке в Ташкент.
Впрочем, никакие доказательства невиновности Лигачёва не будут иметь никакой ценности в глазах общественности. С одной стороны, она осуждает сталинскую практику считать признания обвиняемых «царицей доказательства вины», но с другой — приписывает все самые худшие черты непопулярному Лигачёву.
Парад суверенитетов начинается
В начале декабря 1988 года, как и было решено на 19-й партийной конференции, Верховный Совет СССР должен принять решение об изменении советской Конституции — туда должны внести новые положения о выборах. Так задумывал Горбачёв. Но прежде чем эти поправки вступят в силу, их должны одобрить парламенты всех союзных республик. В Москве считают, что это чистая формальность. Но и в Таллинне, и в Вильнюсе, и в Риге начинают всерьез обсуждать, что изменение Конституции нарушает права республик. Звучат предложения объявить о суверенитете.
КГБ докладывает, что ситуация вышла из-под контроля, и политбюро отправляет в три столицы трех своих членов — Медведева, Слюнькова и Чебрикова. Все трое в ужасе. Они докладывают в Москве, что их пикетировали с плакатами «Русские, убирайтесь вон!», «КГБ, МВД, советская армия — в Москву!», «Долой диктатуру Москвы!», «Немедленный выход из Союза!», «Полный суверенитет!».
Бывший глава КГБ Чебриков рассказывает коллегам, что побывал в Эстонии на конкурсе красоты. И во время выхода в бикини одну из участниц спросили, что бы она сказала Чебрикову, если встретила бы его на улице. «Оставьте нас в покое!» — ответила она. Члены политбюро в шоке — и от дерзости девушки, и от самого факта, что в Эстонии проводится — о ужас! — конкурс красоты и в нем участницы выходят на сцену — это еще страшнее! — в купальниках.
Помощник Горбачёва Черняев, присутствующий на заседании политбюро, констатирует, что во всех трех республиках наблюдается национальный консенсус: все хотят независимости. «Грядет Чехословакия 1968-го или… Финляндия 1918 года… М. С. [Горбачёв] должен делать выбор. И то и другое очень опасно, — размышляет Черняев, имея в виду, что Чехословакию Москва подавила, а Финляндию отпустила. — Но первое — гибель перестройки и нового мышления. А русский шовинизм плюс консерватизм во втором варианте можно, пожалуй, и выдержать…»
Почти сразу после визита трех высоких гостей из Москвы во всех трех республиках проходят голосования по вопросу о суверенитете. В Латвии и Литве коммунистические руководители оказываются достаточно сильны и авторитетны, чтобы отговорить депутатов. К примеру, в Вильнюсе Бразаускас ставит на кон свою репутацию, лишь бы не бросать вызов в Москве. В качестве компромисса он соглашается признать литовский язык государственным и восстановить флаг и гимн независимой Литовской Республики, существовавшие до присоединения к СССР. Такие же решения приняты и в Латвии. И лишь в Эстонии парламент принимает Декларацию о государственном суверенитете, в которой закрепляется
