Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь
В ночь на 5 декабря митинг в Баку жестко разгоняют. Более 500 человек задержаны, и двое погибли.
Уроженец Баку Гарри Каспаров в это время в Париже. Он участвует в показательном турнире и внимательно следит за новостями из СССР. В один из дней его знакомят с Милошем Форманом — режиссером, покинувшим Чехословакию после подавления Пражской весны. Они обедают вместе, обсуждают Горбачёва, перестройку и гласность. Каспаров говорит, что происходящие перемены необратимы. А Форман очень пессимистичен:
— Вы просто еще слишком молодой, вы не понимаете, что это все временный процесс. Может быть, это оттепель, но потом все вернется.
— Нет, я чувствую, что оно идет, — настаивает Каспаров.
— Ну хорошо, — смеется голливудский режиссер. — Скажите мне, как это может случиться?
— Не знаю… В один прекрасный день ты просыпаешься, открываешь окно — а их больше нет.
«Злобная, но талантливая штука»
Проблемы в балтийских республиках и на Кавказе отнимают у членов политбюро далеко не все рабочее время: 3 ноября они беседуют о литературе. Поднят вопрос, не вернуть ли Солженицыну советское гражданство. Но бывший глава КГБ Чебриков и новый секретарь по идеологии Медведев решительно против: он ведь «изменник родины», настаивают они. «Да, он враг, непримиримый и убежденный. Но идейный, а за убеждения в правовом государстве не судят. Состава же измены нет. И вообще нарушены все нормы, даже суда не было», — отвечает рассуждением Горбачёв.
Покраснев, Чебриков настаивает: «Он передавал», — имея в виду отправку текстов на Запад. То есть, мол, наказан не только за мысли.
Это обсуждение вовсе не случайно. Весь год в Москве в редакциях толстых литературных журналов обсуждают, можно ли публиковать Солженицына. Все тот же «Новый мир» предлагает сначала в декабре напечатать нобелевскую лекцию, а следом, с января 1989-го, начать «Архипелаг ГУЛАГ». Более того, октябрьский номер журнала готовится к печати с анонсом на обложке одной строкой: «В ближайшее время будет опубликовано неназванное произведение Солженицына» — никакой конкретики.
Одновременно разворачивается общественная кампания в поддержку Солженицына, причем силами именно московских интеллигентов, которые поддерживали его и писали письма в его защиту, пока он жил в СССР, и которых он так усиленно бичевал и обзывал «образованщиной». Союз кинематографистов, «Мемориал», Союз писателей обращаются в Президиум Верховного Совета с просьбой вернуть Солженицыну советское гражданство. На эти запросы власть пока не реагирует, а главного редактора «Нового мира» Сергея Залыгина вызывают в ЦК. Более того, дают указания остановить весь тираж, содрать и заменить обложки с крамольным анонсом. Однако происходит невероятное: противятся работники типографии. Они размышляют, куда бы им пожаловаться, и пишут в «Мемориал». Разгорается колоссальный скандал, и случается очередная битва писем. Несколько десятков писателей и академиков отправляют Горбачёву обращение с требованием немедленно печатать Солженицына. Но другая группа подписывает другое письмо — с призывом ни в коем случае не печатать, потому что он монархист, националист и враг демократии.
Все чаще выходят заметки, в которых Солженицына связывают с обществом «Память». Самого писателя такие спекуляции, конечно, возмущают. «Одни: вот Солженицын приедет и возглавит «Память» — и это приведет к диктатуре русского шовинизма в СССР. Другие: нет, он приедет — и обессилит ее, отнимет у нее умеренные здоровые элементы».
Солженицыну не доверяют и многие на Западе. К примеру, историк Ричард Пайпс, советник Рейгана по России, выступая в Гарварде, говорит, что если не поддержать Горбачёва, «то победит реакционное направление Солженицына».
Впрочем, главной угрозой нобелевский лауреат по-прежнему считает коммунизм, а не национализм и еще злится, что о нём говорят «как о политической игрушке, а не о писателе».
Члены политбюро, которые противятся возвращению Солженицына, почти никогда не обсуждают его творчество. А на Горбачёва некоторые его произведения производят колоссальное впечатление. Он признаётся Черняеву, что прочитал главу «Ленин в Цюрихе» из романа «Красное колесо» — о революции 1917 года. Ну конечно, генсеку было интересно, что Солженицын напишет про его, Горбачёва, кумира.
«Сильнейшая штука. Злобная, но талантливая», — с восхищением говорит он. Больше всего его поразило то, что, по словам Солженицына, у Ленина всего «одна четверть русской крови». Горбачёв заинтересовался, затребовал из архивов все данные о происхождении Ленина и, получив их, спрятал в дальний сейф. «На людей это ох как действует», — говорит Горбачёв Черняеву, повторяя тезис Солженицына о том, что среди предков вождя русской революции были евреи, шведы и калмыки.
В конце октября в Доме кино собирается всесоюзная конференция «Мемориала». Участники, конечно, вспоминают о Солженицыне и собираются проголосовать за обращение к властям с требованием вернуть ему гражданство. И тут вдруг на трибуну выходит заместитель главного редактора «Литературной газеты» по фамилии Изюмов со словами: «Может быть, я разглашаю редакционную тайну, но скажу: у нас уже набран материал, что Солженицын долгие годы сотрудничал с НКВД, и вот скоро газета напечатает разоблачение».
В этот момент к трибуне выбегает давняя подруга писателя Лидия Чуковская, дочь легендарного поэта Корнея Чуковского, вырывает у спикера микрофон и кричит: «Вон отсюда!»
Зал ее поддерживает. «Долой! Вон! Прочь! Негодяи!» — кричат со всех сторон. Тут же все голосуют за резолюцию: отменить все обвинения, вернуть гражданство СССР; издать «Архипелаг ГУЛАГ». В президиуме сидит Сахаров, который, конечно, тоже голосует за.
В начале декабря, 1988 года Сахаров звонит домой Солженицыну — это их первое общение за 14 лет.
Вот как пересказывает разговор Солженицын: «Чтобы все было сказано. Я очень обижен на вас за то, как изображена Елена Георгиевна [Боннэр] в «Теленке» [воспоминаниях Солженицына]. Она совсем другой человек», — якобы говорит академик. «Хотел бы верить, что это так», — вздыхает в ответ писатель. Он в этот момент, по собственным словам, хочет осыпать Сахарова упреками за то, что тот раскритиковал его «Письмо вождям», «не прочтя его внимательно, да и слогом не вовсе своим», и тем самым подорвал его позицию на Западе к выгоде КГБ и ликованию нью-йоркских радикалов.
Но вместо этого Солженицын интересуется здоровьем Сахарова. «В пределах моего возраста — удовлетворительно», — отвечает академик и прощается. Но через три минуты перезванивает — забыл, зачем звонил: поздравить Солженицына с 70-летием.
По словам Солженицына, он сидит после этого с тяжелым чувством: хотелось бы выяснить отношения. Но этого никогда не случится. Это их последний разговор.
Физики-туристы
Роальд Сагдеев, хоть уже и не советник Горбачёва, остается одним из самых известных ученых страны — и главным борцом за открытость науки. Он регулярно пишет статьи о том, что нужно разрешить свободный обмен знаниями и советские ученые очень проигрывают оттого, что им не позволяют общаться с западными коллегами.
Еще он пишет статью о том, что Сахарову нужно вернуть государственные награды. Вскоре после публикации в его кабинете раздается телефонный звонок —
