Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

Между тем Сюзан Эйзенхауэр продолжает приезжать в СССР на всевозможные конференции в защиту мира. Их роман с Сагдеевым продолжается. Правда, им приходится все время прятаться: он не может просто прийти в ее гостиничный номер, нужно, чтобы его не заметила дежурная по этажу, которая обязательно донесет в КГБ. Даже 55-летний академик не может себе позволить не прятаться — вдруг ему, директору Института космических исследований, запретят выезд за границу?

В конце октября 1988 года Горбачёв, не обращая внимания на протесты КГБ, разрешает поехать за границу самому Сахарову. Это историческое событие. Сагдеев будет вспоминать, что Александр Яковлев даже спорит с одним из членов политбюро на ящик коньяка: Яковлев ставит на то, что Сахаров обязательно вернется обратно, а его визави — что тот останется на Западе. (Яковлев, конечно, выиграет).

В ноябре Сахаров и Боннэр едут в США, а в начале декабря приезжают в Париж, куда их, а также лидера польской «Солидарности» Леха Валенсу на торжества по случаю 40-летия подписания Всеобщей декларации прав человека пригласил президент Франсуа Миттеран.

Сахарову и Боннэр выделен лимузин и шесть человек охраны. Но они применяют все свои горьковские навыки, чтобы убежать от секьюрити и спокойно пройтись по Парижу. И один раз им это удается — вдвоем они гуляют по городу и сидят в кафе.

Совершенно случайно они знакомятся с Каспаровым — он живет с ними в одной гостинице Concorde La Fayette. 25-летний чемпион мира рассказывает, что его вот-вот должны познакомить с Мариной Влади, вдовой его кумира Владимира Высоцкого.

Американский провал

Осенью 1988 года Сергей Курёхин, enfant terrible ленинградской рок-сцены, приезжает с гастролями в США. 13 ноября 1988 года в газете The Washington Post выходит крайне хвалебная статья под заголовком «Анархист за клавишами». Она анонсирует концерты в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго, Вашингтоне и Бостоне, участие в конкурсе Телониуса Монка, неделю работы в качестве приглашенного лидера со студенческим оркестром в Оберлинском колледже и участие в фестивале New Music America во Флориде. 

«Большинство авангардистов не могут даже мечтать о возможностях, не говоря уже о приеме, который был оказан в Америке советскому пианисту-импровизатору», — пишет о нем журнал DownBeat. Но все русское в моде. 

Поначалу все удается. Курёхин пытается повторить безумства в духе «Поп-механики», но уже с американскими джазовыми музыкантами, они стонут и жалуются, но все же выполняют странные команды русского дирижера.

Курёхин продолжает троллить американских интервьюеров точно так же, как он издевался над самиздатовскими журналистами в СССР, когда они с БГ только дурачились, изображая из себя звезд. «Я самый серьезный артист в советской культуре, — говорит он в эфире радиостанции WKCR в Нью-Йорке. — Возможно, я самый серьезный человек в мире после Ленина. Я нашел себе место в советской культуре. Оно в пятнадцати метрах левее Кремля и немного выше».

В этом глумливом и приподнятом настроении Курёхин приезжает в Вашингтон, на джазовый конкурс Телониуса Монка. «Я без первого места не вернусь», — самоуверенно говорит он в одном из интервью перед началом. Но все идет не по плану. Курёхина неожиданно очень раздражает пианист, который выступает перед ним, — и вместо того, чтобы исполнять задуманный номер, фаворит из СССР начинает пародировать предыдущего исполнителя. Жюри, наверное, понимает его шутку, но этого вовсе недостаточно, чтобы попасть в число призеров. Зато в топ-3 оказывается другая представительница СССР — юная студентка Бакинской консерватории Азиза Мустафа-заде. 

Курёхин страшно зол. «Я единственный, кто заслужил аплодисменты зала. Все остальные были настолько беспомощные — еле трепыхались», — говорит он в интервью. 

В Ленинград он возвращается страшно разочарованным. «Я прочитал тонны книг, много думал, я взращивал свой проклятый творческий потенциал. Теперь я узнал, что все это неважно на Западе», — жалуется он журналисту Артемию Троицкому. «Тогда он Америку и возненавидел», — будет вспоминать Троицкий.

Спустя несколько месяцев, во время гастролей «Поп-механики» в Ливерпуле выступает вроде бы прежний, но, с другой стороны, совсем уже другой Курёхин. Из репродукторов гремит русская народная «Из-за острова на стрежень» в исполнении дважды Краснознаменного ансамбля песни и пляски советской армии имени Александрова. А сцену украшает монструозный портрет Брежнева, который при этом еще и двигает глазами влево-вправо. Еще недавно Курёхин всеми силами боролся с советской эстетикой — атаковал советский мейнстрим при помощи западных панковских приемов. Теперь он бросает вызов западной массовой культуре, вооружившись советским «большим стилем». 

«У нас была заветная мечта, чтобы Леонид Ильич Брежнев стал членом «Поп-механики», — будет троллить британского журналиста Курёхин. — Но, увы, ему не повезло, он умер. А вот с Энди Уорхолом произошла другая история. Он умер уже после того, как согласился стать членом «Поп-механики»».

Похожий разворот совершат и его друзья, ленинградские «новые художники» Тимур Новиков и Георгий «Густав» Гурьянов. Недавние фанаты Энди Уорхола обнаружат, что их новаторство на Западе вовсе не в новинку, и обратятся к недавно ненавистной им советской имперской эстетике.

Больше чем триумф

У Горбачёва амбициозные планы. В декабре 1988 года, пока в Баку разгоняют митинг, он завершает подготовку к поездке на Генеральную Ассамблею ООН. И генсек, и его помощники относятся к этому событию очень серьезно: выступление Горбачёва должно быть речью триумфатора. Год назад он был признан человеком года, теперь надо закрепить успех.

За несколько месяцев до этого он начинает заседание политбюро неожиданно: «Спрашивают, зачем нам такая большая армия? Людей давно беспокоит этот вопрос». Эту тему он заранее отрепетировал с Яковлевым, Шеварднадзе и помощниками, поэтому звучит очень убедительно: СССР тратит на военные нужды в два с половиной раза больше, чем США. Ни одно государство в мире не расходует столько в расчете на душу населения. Армии отдается все: «лучшие научно-технические силы, лучшие производственные фонды, безотказное снабжение». Общая численность советской армии составляет шесть миллионов человек!

«Если мы предадим гласности размеры наших расходов, все наше новое мышление и вся наша новая внешняя политика полетят к черту», — резюмирует генсек. Его поддерживает премьер: если не сократить военные расходы, «ни о каком подъеме жизненного уровня не может быть и речи».

Горбачёв доходит до главного: в ООН он намерен объявить об одностороннем сокращении армии, это будет очень сильным ходом. Все члены политбюро согласны. «Историческое событие», — пишет в своем дневнике помощник Горбачёва Черняев. Именно он автор главных международных речей генсека. Планируется, что также в ООН тот скажет о грядущем освобождении всех политзаключенных, праве граждан СССР на свободный выезд из страны, списании долгов государствам третьего мира и сокращении армии и советского контингента в Восточной Европе. «Сенсация будет», — уверен помощник.

На Горбачёва и его внешнюю политику работает достаточно узкий круг