Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

Сахаров запинается, ему очень трудно говорить. Из зала выкрикивают какие-то грубости. Председательствующий Лукьянов встает, но не решается перебить академика. Сахаров, срывающимся голосом, продолжает: «Это на нас лежит страшным грехом, страшным упреком. Мы должны смыть с себя именно этот позор, который лежит на нашем руководстве. <…> Я выступал против введения советских войск в Афганистан, и за это был сослан в Горький. (Шум в зале.) И я горжусь этим, я горжусь этой ссылкой в Горький как наградой, которую я получил».

А еще он поясняет, что в интервью канадским журналистам основывался на информации о секретных приказах советского командования об уничтожении собственных солдат «с целью избежать пленения».

«Сейчас этот вопрос расследуется. И до того, как этот вопрос будет прояснен, никто не имеет права бросить мне обвинение в том, что я сказал неправду, — он говорит слабым и тихим голосом, но очень твердо. — Я не приношу извинений всей советской армии, я ее не оскорблял. Я не советскую армию оскорблял, не советского солдата. (Шум в зале, аплодисменты.) Я оскорблял тех, кто дал этот преступный приказ послать советские войска в Афганистан».

После этого на съезде начинается что-то невероятное. На трибуну один за другим выходят депутаты, которые клеймят Сахарова как предателя. Еще в третий день съезда один из депутатов-демократов, ректор историко-архивного института Юрий Афанасьев, употребил выражение «агрессивно-послушное большинство». И именно против Сахарова оно обращает свой максимальный гнев. Травля академика — это самый драматичный эпизод съезда. И самое наглядное свидетельство раскола в советском обществе. Для большинства в зале, как, возможно, и для большинства в стране, признать свою вину — или вину государства — немыслимо, слишком унизительно, слишком болезненно.

Бывший начальник Генштаба, советник Горбачёва маршал Ахромеев заявляет: «Ни одного подобного приказа в Генеральном штабе и Министерстве обороны не издавалось, ни одного указания от политического руководства нашей страны мы не получали такого изуверского, чтобы уничтожать своих собственных солдат, попавших в окружение. Все это чистая ложь».

«Товарищ академик! Вы своим одним поступком перечеркнули всю свою деятельность. Вы принесли оскорбление всей армии, всему народу, всем нашим павшим, которые отдали свою жизнь. И я высказываю всеобщее презрение вам. Стыдно должно быть!» — кричит учительница из Ташкентской области.

Впрочем, звучат и редкие голоса в поддержку Сахарова: «Мы так все свои святыни можем вообще-то стереть. <…> Не надо шуметь. Это было бы и с Высоцким, если бы он сегодня здесь появился. Это люди, это совесть нашей нации», — говорит депутат, избранный Союзом дизайнеров СССР.

После окончания заседания Елена Боннэр ждет мужа у входа в Кремль. «Может, поедем домой? Я что-нибудь сварганю, — предлагает она. — И вообще, можешь не ходить на вечернее заседание». Он возражает: «А что я такого сделал? Я украл что-нибудь?» И уверенно заявляет, что обязательно пойдет на съезд вечером. Тогда они идут вдвоем обедать в гостиницу «Россия». Остальные депутаты шарахаются от них, как от чумы. Позже он скажет: «Я чувствовал себя морально совершенно неуязвимым».

Депутат Бурбулис в это время находится в своем номере в гостинице «Москва» — встречается с группой избирателей из Свердловска. Но в номере, конечно, включен телевизор. Он видит обструкцию, которой подвергли Сахарова, извиняется перед земляками, выбегает из отеля и через Красную площадь несется в Кремль. Заседание уже закончилось, депутаты расходятся, и, когда Бурбулис достигает Спасских ворот, он видит идущих ему навстречу Сахарова и Боннэр. Бурбулис бросается к Сахарову со словами: «Андрей Дмитриевич, дорогой, пожалуйста, извините нас, извините их, во-первых, что такое произошло…» Сахаров очень добродушно отвечает: «Ну что вы, я на них не обижаюсь, они же не виноваты в том, что у них такие чувства. Они же не понимают».

Вечером в номере у Бурбулиса раздается телефонный звонок. Это незнакомая ему женщина из Свердловска, она представляется Людмилой Васильевной. Говорит, что не может уснуть, и просит записать стихотворение, которое она только что сочинила, и на следующий день отдать его Сахарову. Бурбулис смотрит на часы — в Москве 11, значит, в Свердловске уже час ночи: «Диктуйте».

Людмила Васильевна читает:

Солдат России, человек, сынок!

Отмой глаза от злой афганской пыли.

Ты ад прошел, тебя лишили ног.

Но главное — бесстыдно ослепили.

И вот с друзьями вы пришли на съезд,

Где, как злые дети, оплевали

Того, кто добровольно принял крест,

Чтоб вас на той войне не убивали.

Для Сахарова это только начало — с этого момента он начинает получать огромное количество писем: «Большей частью ругательные…» — с иронией констатирует он. 

Спасение в тюрьме

Левон Тер-Петросян вместе со своими сокамерниками — бывшим первым секретарем Ташкента, который арестован по «хлопковому делу», и коллекционером произведений искусства, обвиненным в контрабанде, — не отрываясь, как и все советские граждане, в тюрьме «Матросская Тишина» в Москве слушает по радио трансляцию из Кремля. Вдруг один из депутатов на съезде задает вопрос: «Когда вы отпустите членов комитета «Карабах»?» «Скоро, скоро. Скоро будут на свободе», — отвечает председательствующий Анатолий Лукьянов. Сокамерники начинают поздравлять Тер-Петросяна.

В поддержку комитета «Карабах» уже давно идет колоссальная международная кампания. Ее координируют Сахаров и Старовойтова, подпитывает армянская диаспора из разных стран. Группа нобелевских лауреатов пишет письмо в защиту комитета. 11 французских городов «усыновляют» каждого из 11 арестованных членов комитета и проводят регулярные акции в поддержку их освобождения. К примеру, Тер-Петросяна опекает Париж и лично его мэр Жак Ширак.

Действительно, на следующий день после слов Лукьянова на съезде всех членов комитета сажают в самолет и везут из Москвы в Ереван. Там их чествуют как героев — каждого освобожденного качают на руках.

За время заключения Тер-Петросян сильно похудел: до заключения он весил 78 килограммов, а после — 62. Его отправляют в больницу на обследование, где обнаруживают опухоль позвоночника, о которой он никогда раньше не знал. После этого его срочно отправляют на операцию в Париж — туда, где он уже хорошо известен как узник совести. Его встречает лично мэр Жак Ширак, администрация Франсуа Миттерана берет на себя расходы по лечению.

«Получается, Горбачёв меня спас, посадив, — иронизирует Тер-Петросян. — Если бы он меня не посадил, жить бы мне оставалось шесть месяцев».

4 ноября 1989 года съезд Армянского освободительного движения, выросшего из комитета «Карабах», объявит, что главная цель его деятельности — добиваться независимости.

Выключенный микрофон

Последний день съезда. До окончания заседаний остается совсем немного — и тут Горбачёв сообщает депутатам, что академик Сахаров настоятельно просит дать ему возможность выступить, причем просит 15 минут. Зал возмущается. Депутат Станкевич вспоминает, что рядом с ним сидит женщина-космонавт Терешкова и все время произносит про Сахарова какие-то гадости.

Горбачёв немного издевательски отмечает, что