Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

Он приезжает туда, вламывается в кабинет к Самсонову, который уже вернулся на рабочее место, и видит там все городское начальство: начальник КГБ, первые секретари городского и областного комитетов компартии. По словам Собчака, он вспоминает в этот момент весь мат, который слышал в жизни. И он начинает на них орать, но при этом по юридическому вопросу. Он спрашивает, знают ли они, в каких случаях можно объявлять чрезвычайное положение. Во-первых, в случае войны. «Есть война? Нет! В случаях стихийных бедствий. Есть стихийное бедствие? Нет. В случаях эпизоотии. Есть у нас эпизоотия, вашу мать?» Никто из собравшихся не знает, что такое эпизоотия, но все мотают головой. «Значит, чрезвычайное положение объявлено незаконно! Это государственное преступление! — орет он. — Вы хотите, чтобы вас судили как государственных преступников новым нюрнбергским трибуналом? Расходитесь!»

И местное начальство тянется на выход. Оставшись вдвоем с генералом Самсоновым, Собчак говорит: «Я понимаю, что вы человек военный и у вас есть приказ. Я знаю, что вы уже дали приказ Псковской воздушно-десантной дивизии войти в город. Для нас главное, чтобы танков не было в городе и чтобы не было ни капли крови. — Он протягивает Самсонову руку. — Давайте по-мужски договоримся. Никто не знает, чья возьмет. Если победят ваши, вы меня первый арестуете, я не буду сопротивляться, а вы получите очередную звезду за то, что арестовали Собчака. Если победим мы, я вам обещаю, что никакого наказания вы не понесете, я вас отмажу».

Самсонов соглашается остановить танки на подступах к городу.

Снова СССР

Главная цель ГКЧП — это восстановить прежнюю советскую вертикаль власти, избавиться от сепаратистских властей в республиках и прекратить все разговоры о независимости. Первая мишень — это, конечно, балтийские республики, в которых московские силовики уже пытались ввести чрезвычайное положение полгода назад.

Во всех трех республиках объявлено о введении чрезвычайного положения, на улицах военная техника, военные захватывают местное телевидение. Одновременно власти всех трех республик называют произошедшее государственным переворотом и призывают к ненасильственному сопротивлению.

Наиболее драматичные события разворачиваются в Риге. «Латвийская ССР была единственной союзной республикой, в которой ГКЧП победил, — будет вспоминать Алкснис. — По крайней мере, на два дня, 19–20 августа. Рижский ОМОН берет власть в республике 19–20-го числа, и не происходит ни одного митинга протеста, хотя до этого Народный фронт легко выводил тысячи людей».

Это личная инициатива командира Чеслава Млынника, он не дожидается приказов от собственного начальства из МВД или от командования Прибалтийского военного округа. Спустя годы он будет с гордостью говорить, что мог бы стать диктатором в Латвии.

В ночь на 20 августа премьер-министр Иварс Годманис, ожидая штурма, распускает всех сотрудников, включая охрану, и остается один у себя в кабинете — ждать. Когда приходят омоновцы, он заявляет, что протестует против их действий, но не оказывает сопротивления, а с гордо поднятой головой покидает здание.

Потом 20 августа рижский ОМОН захватывает здание Латвийского радио на центральной площади Риги. В громкоговоритель Млынник объявляет, что дает 15 минут на то, чтобы сотрудники освободили здание, а потом будет применять против них оружие. Сотрудники уходят.

В Литве и Эстонии военные не захватывают госучреждения, хотя власти готовятся к этому. Министру иностранных дел Эстонии Леннарту Мери даже рекомендуют не возвращаться из Финляндии, чтобы, если что, он имел возможность создать правительство в изгнании.

Совершенно иначе ведет себя другой лидер движения за независимость, известный своей непримиримостью к Кремлю Звиад Гамсахурдия. В Тбилиси прилетает один из заместителей Язова с конкретным требованием: упразднить Национальную гвардию. Президент Гамсахурдия соглашается и немедленно подписывает указ о преобразовании ее в милицейское подразделение. Удивительно, но этот бывший диссидент, который все предыдущие месяцы вел себя максимально независимо и ни разу не ездил в Москву, проявляет максимальную лояльность ГКЧП.

«Он просто испугался потерять власть, — считает тогдашний премьер Грузии Тенгиз Сигуа. — Он побоялся, что, если будет сопротивляться, Москва отстранит его. СССР мог применить войска Закавказского военного округа, а это тогда 20 тысяч вооруженных до зубов солдат и офицеров со штабом в Тбилиси». Впрочем, бойцы Национальной гвардии во главе с бывшим одноклассником президента Тенгизом Китовани откажутся выполнять это решение президента. С этого момента между ними и Гамсахурдией начнется серьезный конфликт.

Власти Азербайджана тоже крайне лояльны — еще бы, ключевую роль в управлении республикой играет Виктор Поляничко. Он называет ГКЧП «обнадеживающей структурой» и советует воспринимать это объявленное чрезвычайное положение как «чрезвычайно разумное положение». Президент республики Аяз Муталибов тоже приветствует ГКЧП.

Впрочем, большая часть республик предпочитает просто выжидать. К Левону Тер-Петросяну приходят с инспекцией сразу девять генералов. Он сообщает, что все тихо, указы ГКЧП опубликованы в республиканских газетах. Предлагает чаю. Они довольны, оказываются от чая — говорят, что им надо лететь дальше, в Молдавию. Проводив их, Тер-Петросян звонит в Кишинёв, чтобы предупредить о скором визите.

Главу Верховного Совета Украины Леонида Кравчука будит внук, чтобы сказать, что в рабочем кабинете деда звонит самый громкий телефон, который в семье называют «чертополох», — аппарат правительственной связи. Кравчук берет трубку, на линии первый секретарь украинской компартии Станислав Гуренко, он просит Кравчука включить радио. Убедившись, что Кравчук понял, что произошло, он продолжает: «Тут приехал представитель ГКЧП из Москвы, генерал Варенников, главком сухопутных войск СССР, хочет с тобой встретиться». Кравчук понимает, что первый секретарь компартии пытается показать: старые порядки вернулись и всем снова руководит компартия. И начинает сопротивляться: «А что, Варенников не мог сам мне позвонить?» Гуренко предлагает встретиться в его кабинете, но Кравчук продолжает упираться: «Пока я председатель Верховного Совета, мы с Варенниковым будем встречаться у меня в кабинете. А ты, если хочешь, можешь тоже прийти».

Кравчук едет на работу, с ним связывается Ельцин. Он просит попробовать дозвониться до Горбачёва. Кравчук набирает номер — и строгий женский голос ему отвечает, что Михаил Сергеевич плохо себя чувствует и говорить не может.

К Кравчуку в кабинет приходит Варенников и требует объявить в Украине чрезвычайное положение. Он сетует, что в Западной Украине уже нет советской власти, всем заправляет «Рух», надо прекратить митинги, закрыть все партии, кроме КПСС, все газеты: «Вам надо принять экстренные меры, чтобы не сложилось мнение, что вы идете прежним курсом…»

Кравчук не спорит, но знает, что за излишний бюрократизм его никто не накажет. Он говорит, что обязательно вынесет это предложение на рассмотрение Верховного Совета Украины, ведь именно он по закону должен вводить чрезвычайное положение. «А если не вынесете, мы вам поможем», — угрожающе шипит Варенников.

Но для этого, объясняет Кравчук, нужны документы: справка о состоянии здоровья Горбачёва, письменные распоряжения из Москвы, указы ГКЧП: «Даже Ленин, когда направлял своих представителей, от руки писал полномочия своему представителю, мол, направлен для решения