Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь
Крючков, в отличие от будущего генсека, задержался в прокуратуре на пять лет и был направлен на учебу в Высшую дипломатическую школу. Там педантичный молодой человек был единственным учеником на занятиях по венгерскому языку: остальных слушателей этот язык отпугнул своей сложностью. И в 1955 году Крючков поехал в советское посольство в Будапеште. Он понравился послу, и тот сделал его своим личным переводчиком. Посла звали Юрий Андропов.
В 1956 году Советский Союз решил воспрепятствовать попытке демократизации Венгрии и ввел в Будапешт свои танки. Посольский секретарь Крючков был в центре событий — более того, Андропов часто посылал его на улицу слушать разговоры в толпе и собирать сведения о настроениях, тайно встречаться с информаторами. Возможно, донесения Крючкова повлияли на то, что события развивались по наихудшему сценарию: более трех тысяч венгров были убиты, а лидеры восстания казнены. Послу Андропову подавление «фашистского мятежа» (так это называла советская пропаганда) открыло дорогу наверх — став заведующим отделом ЦК по связям с компартиями соцстран, он добился перевода Крючкова из МИДа к себе в отдел в качестве референта.
Когда поднявшегося до секретаря ЦК Андропова в 1967 году назначили председателем КГБ, Крючков, уже два года работавший с ним в качестве помощника, очень мучился: уходить ли вместе с ним на Лубянку или остаться в ЦК. «Володя до перехода в КГБ очень не любил эту организацию», — будет вспоминать один из его знакомых.
Впрочем, в итоге он принял правильное решение — остался помощником Андропова, но уже в погонах. Ему не было равных в канцелярской работе, в умении готовить документы и докладывать начальнику. Благодаря этому качеству он сделал невероятную карьеру в КГБ — из секретарей шагнул в руководители внешней разведки, а потом стал заместителем главы КГБ.
После смерти Андропова он переориентировался и стал с прежним упорством обрабатывать Горбачёва, в первую очередь исправно поставляя ему донесения о том, как весь мир рукоплещет любому начинанию советского генсека. Это раздражает даже его начальника Чебрикова: «Ты кого обманываешь, Владимир Александрович? Меня, себя или генерального? — спрашивает однажды председатель КГБ своего зама. — Ведь половина этих статей появилась только потому, что мы за это заплатили».
Тогда Крючков становится аккуратнее: он пытается подружиться с правой рукой генсека, Александром Яковлевым. Часто зовет того в сауну, позиционирует себя как главного сторонника перестройки в КГБ — и намекает, что перемены тормозит ретроград Чебриков.
Если посмотреть на фотографии Владимира Крючкова того периода — ему чуть больше 60 лет — глазами человека XXI века, невозможно отделаться от одного ощущения: он выглядит как двойник Владимира Путина, человек без лица, абсолютный советский агент Смит из «Матрицы».
Горбачёв — это новый Сталин
В 1985 году к сидящему в тюрьме активисту польской «Солидарности» Адаму Михнику приходят сотрудники госбезопасности с предложением. Он может выйти на свободу на год раньше срока, но за это он должен подписать письмо с обещанием не заниматься политической деятельностью и уехать из Польши — например, во Францию. Михник с негодованием отказывается и кричит, что придумавший эту сделку глава польских спецслужб генерал Кищак — свинья. Ну и, конечно, остается за решеткой. Позже, вспоминая свой тюремный опыт, он будет говорить, что просидел всего шесть лет — это почти ничего по сравнению с тем, сколько провели в застенках украинские диссиденты: Вячеслав Чорновил просидел 11 лет, а Левко Лукьяненко — 25 лет.
В тюрьме он пытается следить за тем, что происходит в мире. Ему присылают советскую прессу и самиздат, он один из немногих польских политиков, кто знает русский язык и с интересом следит за событиями в СССР. Например, он читает не публиковавшуюся в Советском Союзе книгу Евгении Гинзбург «Крутой маршрут», рассказывающую о сталинских репрессиях. Ее приносят в обложке другого романа, разрешенного в СССР, — «Хождения по мукам» Алексея Толстого.
Михника освобождают по амнистии в сентябре 1986 года вместе с 225 другими активистами «Солидарности». Против Польши введены американские экономические санкции, президент Ярузельский понимает, что помощи от Горбачёва вряд ли стоит ждать, поэтому надо урегулировать отношения с Западом самостоятельно. А главное требование администрации Рейгана, как и в случае с СССР, — освобождение политзаключенных.
Независимый профсоюз после введения военного положения в 1981 году практически разгромлен. Многие активисты провели последние годы за решеткой. Кроме того, многие из них еще и переругались. Например, в 1984 году к Адаму Михнику пришел его давний товарищ по борьбе с просоветским режимом в Польше Анджей Гвязда — в тот момент они оба ненадолго находились на свободе. Гвязда уверял Михника, что лидер «Солидарности» Лех Валенса — агент спецслужб, а значит, и его нужно убить. «Валенса — символ протеста, а ты хочешь с ним воевать? — вздохнул Михник. — Я считаю своими врагами Брежнева, Андропова, Черненко, а ты — Валенсу».
Вскоре после освобождения Михник обнаруживает, что, судя по публикациям в советской прессе, ситуация в стране очень сильно меняется. Например, он читает о том, что на съезде писателей СССР его давний знакомый, поэт Евгений Евтушенко предложил опубликовать собрание сочинений Пастернака. «Если Женя так сказал, значит, он что-то почувствовал. Происходит что-то серьезное. Раз он осмелился говорить такое, значит, перестройка может оказаться не шуткой», — думает он. Но остальные лидеры «Солидарности» ему не верят — как и все русские диссиденты, уехавшие за границу, вроде Владимира Буковского или Иосифа Бродского. Они говорят, что нельзя принимать слова советской пропаганды за чистую монету, коммунисты пытаются всех обмануть и вообще Горбачёв — это новый Сталин. Но польские оппозиционеры, в отличие от Михника, не читают по-русски, их слова — это чистое предубеждение, основанное на десятилетиях, а то и веках противостояния с Москвой.
Впрочем, и московская интеллигенция не верит в то, что «горбачёвская оттепель» надолго. Очень популярно такое стихотворение — шутливо переделанные строчки из Пушкина:
Товарищ, верь, пройдет она —
И демократия, и гласность,
И вот тогда госбезопасность
Припомнит наши имена.
Секса нет
Горбачёв не настаивает на очень быстрых переменах, потому что видит, как много во власти несогласных с его идеями. Никто, конечно, вслух не критикует генсека, но на Старой площади уже ходят слухи, что Горбачёв получает все больше анонимных писем от военных, которые якобы грозят поступить с ним «как с Хрущёвым». Всем ясно, что во власти существуют два клана, которые вполне искренне придерживаются прямо противоположных взглядов на ситуацию в стране и возможное развитие событий.
В начале февраля 1986 года Горбачёв в интервью французской газете LʼHumanité заявляет, что в СССР нет политзаключенных, «как нет и преследования граждан за их убеждения», а есть отбывающие наказания за государственные преступления. Фактически он зачитывает справку, подготовленную для него в КГБ. В ответ на это заявление Сахаров направляет ему из Горького подробный отчет, объясняющий, что термина «политзаключенный» в советских законах действительно нет, но есть много статей, по которым привлекают инакомыслящих: «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй», «Антисоветская агитация и пропаганда» и так
