Мельница - Михаил Васильевич Шелест

В гостях у меня были: Татьяна Зорина, Людмила Соловьёва, Светлана, Ирка-сестрёнка, Ерисов Андрей, Швед Костя, Гребенников Валерка и Громов Серёжа. С Громовым мы в последнее время зацепились языками по двум темам: переделка «Ноты» и игра на гитаре. Он был не согласен с моей концепцией модернизации «Ноты» и мы пока ещё к консенсусу не пришли. Я изучал, как он мне посоветовал, материальную часть, так как хотел сделать всё сознательно, а не просто «приложит руки».

По игре на гитаре мы с Громовым «закусились» по следующей причине. Он изучал в музыкальной школе классическую гитару, а я всегда бренчал эстраду. Причём сейчас бренчал так себе. Эти пальцы не слушались. Как я это понял? Да элементарно. Пришёл к Сергею отдать том Жюля Верна и увидел гитару. Попробовал на ней поиграть и «фигу с маслом». Ну, во-первых, — подушечки пальцев не выдерживали, хотя струны у гитары были пластиковые, во-вторых, категорически не хотел зажиматься «баре». Стандартные болячки новичков, да.

Сергей предложил взять у него уроки. Я поначалу согласился, но он начал с нотной грамоты, гамм и каких-то «простых» пьес, от которых у меня ум за разум зашёл, когда я стал пытаться читать их. Он даже мне свою гитару старую дал на время. Но «пластик» мне категорически не понравился, да не нравился никогда. Кое-что я вспомнил из ранее игранного, и пальцы понемногу привыкли, но времени на музицирование у меня было мало. Уроки, спорт и работа сжирали всё моё время.

Светлана увидела гитару спросила про неё. Я отозвался о «классике» небрежно и сказал, что куплю себе «нормальную» с серебряными струнами. Вот такую она мне на день рождения и подарила. Оказалось, она выпросила у отца гитару и тот её купил, но попробовала и не смогла своими пальчиками зажать струны. Она училась играть на аккордеоне и резко поняла, что второй инструмент не осилит. Другая метода. Вот и передарила гитару мне. Тем более, что она и не была подарком. А гитара оказалась ладно строящей «Кремоной» со звукоснимателем, и перфекционист Громов её оценил на «хм, неплохо».

Я тут же поменял-переставил струны, поставив вместо второй струны первую и далее вторую, третью, четвёртую и пятую. Обошёлся, короче, без толстенной шестой струны, смягчив, таким образом, натяжение. Громов сначала нахмурился, а потом, потрогав гитару, глянул на меня с уважением.

— Ты это неплохо придумал. Меня тут на подработку зовут в кабак, но на их гитарах такие струны, что пальцы поломаешь, а если так модернизировать, то я, пожалуй, с электрогитарой справлюсь.

— В Японии струны разной толщины выпускают, — сказал я. — Заказать морякам надо.

— Они же деньги стоят, — сказал Громов с интонацией ослика Иа.

— Вот заработаешь в кабаке и купишь.

— Не-е-е… Я себе лучше японский дек куплю бобинный и усилитель. На них деньги коплю.

Я пожал плечами. Сергея упросили сыграть на гитаре и он профессионально исполнил несколько классических композиций, с которыми выиграл какой-то городской, или даже краевой конкурс. Мне очень понравилось, как и моим гостям. А мама прям-таки «влюбилась», как она сказала, в гитару.

— Осваивай, сынок, инструмент. А то бренчишь что-то несуразное.

— О, Миша, ты тоже на гитаре играешь? — спросила Зорина.

А меня, как не странно, обидели мамины слова.

— Что это, несуразное? — хмыкнул я. — Очень даже «суразное».

— Ну, покажи нам, что играешь, — снисходительно бросил Валерка. — А мы послушаем, да, Света?

Он, гадёныш, уже подкатывался к моему Светику. Ну, дождётся у меня… Однако, я в отношении Светланы был совершенно спокоен. Валерка и в той жизни пытался отбить у меня её, но у него ничего не получилось. А старался он по-серьёзному.

Я взял гитару перебрал струны и, ударив по ним, запел:

— Дождь![1] Звонкой пеленой

Наполнил небо майский дождь.

Гром! Прогремел по крышам,

Распугал всех кошек гром.

Я открыл окно, и веселый ветер

Разметал все на столе —

Глупые стихи, что писал я в душной

И унылой пустоте.

Грянул майский гром,

И веселье бурною пьянящею волной

Окатило. Эй, вставай-ка

И попрыгай вслед за мной.

Выходи во двор, и по лужам бегай

Хоть до самого утра.

Посмотри, как носится смешная

И святая детвора.

Капли на лице — это просто дождь,

А может, плачу это я.

Дождь очистил всё, и душа, захлюпав,

Вдруг размокла у меня.

Потекла ручьём прочь из дома к солнечным

Некошеным лугам.

Превратившись в пар, с ветром полетела

К неизведанным мирам.

И представил я:

Город наводнился вдруг весёлыми людьми.

Вышли все под дождь, хором что-то пели

И плясали, чёрт возьми.

Позабыв про стыд и опасность после

С осложненьем заболеть,

Люди под дождём, как салют, встречали гром —

Весенний первый гром.

Когда я закончил «рвать глотку», стояла абсолютная тишина, прерываемая мамиными всхлипываниями.

Я посмотрел на Громова. Тот покрутил головой и показал большие пальцы.

— Это чья песня? — спросила Светлана.

Я пожал плечами.

— Какая разница?

— Ну, как, какая? — сказала она.

— Слова Юрия Шевчука, музыка народная.

— Кто такой Шевчук? — спросила Зорина, продолжая потихоньку хлопать в ладоши, как и все остальные гости.

— Отлично спето, — сказал Ерисов. — По-взрослому.

— Шевчук? Так, парень один. Не местный.

— А что ещё можешь? — спросила тихо Людка Соловьёва.

— Можно ещё его стихи спеть, — сказал я.

— А музыку откуда взял? — спросил Громов.

— Да, какая тут музыка? Три аккорда…

— Не скажи-и-и… — задумчиво проговорил Сергей и покрутил головой.

— Ещё? — спросил я, перебирая струны. — Ну, слушайте.

— Побледневшие листья окна зарастают прозрачной водой[2]

У воды нет ни смерти ни дна, я прощаюсь с тобой.

Горсть тепла после долгой зимы донесем пять минут до утра

Доживем… наше море вины поглощает… время-дыра.

Это все, что останется после меня

Это все, что возьму я с собой.

С нами память сидит у стола, а в руке её пламя свечи

Ты такой хорошей была, посмотри на меня не молчи.

Крики чайки на белой стене, окольцованы черной луной,

Нарисуй что-нибудь на окне и шепни на прощание рекой.

Это все, что останется после