Пробуждение - Михаил Алексеевич Ланцов

— То есть, банк не хочет получить золото и серебро, захваченные в Адрианополе? Ведь имперский банк должен хранить золотой запас империи. Не так ли?

Джованни чуть откинулся назад, на спинку и слегка охрипшим голосом спросил:

— И сколько там?

— Сейчас еще идет оценка. Мои люди проверяют чистоту металла. Но уже сейчас можно сказать, что золота и серебра мне удалось захватить минимум на миллион дукатов. Минимум.

Лонго нервно сглотнул.

Сумма была озвучена колоссальная. Просто чудовищная. Примерно годовой оборот Венецианской республики в лучшие годы.

— В монете?

— Нет. Монеты, кстати, мало. На удивление довольно много золота и серебра находилось у аристократов в виде всякого рода ювелирных и статусных изделий. Да и лом, захваченный Мехмедом на Афоне, я пока не разбирал. Мы сортируем всю эту кучу драгоценного хлама и редкие, ценные с точки зрения искусства вещи откладываем. Указанный миллион — это монеты и лом, уже отложенный для переплавки.

— А сколько может быть?

— Я не знаю. Они же тоже проказничали и много золоченых, а не золотых изделий. Но тут не стоит тревожиться. Мы весь металл приводим к норме, к стандарту. Вот, посмотрите, — кивнул Константин на мешочке, лежащие на столе. — Это новые солиды.

— А почему солиды? — с некоторым недоумением, спросил Джованни, беря мешочек. — Что тут, что на бумажках.

— Солид — это золотая монета эпохи расцвета, — развел руками император. — Но вы не переживайте. Она сейчас полностью эквивалентна дукату для удобства расчетов.

Лонго развязал мешочек и высыпал на руку несколько монет.

— Хм… опять это качество. Высочайшее. Какое было и у медных монет, и у серебра. Как вы их делаете? Какая-то особая чеканка?

— Машина.

— Что? Какая машина?

— Механизм. У меня есть механизм, который позволяет делать такие качественные монеты. Быстро. Дешево. И я планирую все золото и серебро, которое отберут мои люди, перечеканить в имперскую монету.

— Прям вот все? И как быстро?

— Сейчас я могу делать где-то два-три миллиона монет в год. Любых. Но я сейчас провожу реорганизацию производства, ориентируясь на большие территории и значимый оборот. В том числе низовой. И хочу в горизонте двух-трех лет выйти на выпуск до десяти миллионов монет в год. При необходимости. Чтобы полностью закрывать потребности населения в деньгах. Медных. Серебряных. Золотых. Но золото почти все и часть серебра я буду пытаться заменить бумагой. С вами или без вас.

— Покажите?

— Механизмы эти?

— Да. Докладывая совету банка, я не хочу быть голословен. Верю вам на слово. Верю. Но меня спросят — видел ли я их.

— Разумеется. Я покажу вам. Сегодня же.

— Миллион дукатов, значит… — задумчиво произнес Джованни.

— Солидов. — поправил его император.

— Да-да, конечно.

— Это — монетой. — поправил его Константин. — Бумажные деньги я хочу для начала резервировать один к трем. То есть, на каждый золотой солид иметь три бумажных.

— Рискованно. Могут же прийти и потребовать обналичить. Что вы будете делать, если придет кто-то и положит на стол больше, чем у вас есть золота и серебра?

— Если совокупная сумма будет велика, то вероятность этого события очень низкая. Практически невозможное. Кроме того, есть вполне себе рабочие административные механизмы. Например, при желании обменять скажем свыше тысячи бумажных солидов на монету, можно ввести правило заказа — когда ты обращаешься в банк с этой просьбой, а он в течении некоторого времени ее выполняет.

— Думаете, получится затянуть?

— Конечно, — улыбнулся Константин. — Нет такого дела, которое нельзя было уничтожить бюрократией. Впрочем, это все на крайний случай. Основная стратегия, как я ее вижу, заключается в повышении золотого запаса.

— Вы хотите разграбить Венецию?

— Хочу. Но сейчас мне это не дадут сделать. Но долг, как говорится, платежом красен. И кровь Четвертого крестового похода еще не остыла и вопиет о мщении.

— Двести пятьдесят лет прошло. И она все еще не остыла? — едко усмехнулся Джованни.

— Эта кровь — нет. — максимально серьезно произнес Константин. — Она никогда не остынет.

— Допустим. Но вы сказали, что это потом. Так?

— Именно так. Сейчас мне не дадут, да и… знаете почему акула плавает вокруг своей жертвы некоторое время?

— Нет. Никогда не задумывался.

— Она не хочет его жрать с дерьмом. Привереда.

Джованни пару раз хлопнул глазами с недоумением, а потом заржал. Шутка, некогда рассказанная Анне, и ему отлично зашла.

— А вы не боитесь, что вместе с дерьмом, выпадет и золото? — отсмеявшись, спросил генуэзец.

— Ну… друг мой, поймите, даже у самого плохого человека можно найти что-то хорошее. Главное тщательнее обыскивать. А я человек методичный. Я их до кирпичика разберу. Сваи — и те вытащу. А потом землю пересыплю солью, как с Карфагеном когда-то поступили.

Генуэзец продолжал улыбаться, только веселость ушла из его глаз. Он впервые осознал всю серьезность того хтонического ужаса, который надвигался на старинного врага его города. Ведь Константин не шутил. По глазам было видно, что он уже все продумал… и видит отчетливо картинку финала… и всю дорогу к ней. Иной бы порадовался. А Джованни — нет. Он скорее испугался… не за Венецию. Нет. За Геную и то легкомысленное отношение к этому чудовищу, которое все еще там было популярным.

— А… хм… а до Венеции мы будет просто ждать и лавировать с османским золотом?

— Почему? Нет. У меня есть кое-какие мысли. Думаю, что если все сложится, то пять-десять миллионов солидов золотом я в ближайшие десять добуду. Может больше, но это не точно.

— И где же?

— А вот это, друг мой, я пока рассказывать не буду. — покачал головой Константин. — В таких делах главное не спугнуть. Деньги ведь любят тишину. Не так ли?

Джованни даже как-то надулся. Для вида. Но император не отреагировал. Рассказывать ему о своих планах, связанных с Мали, Южной Америкой и Мексикой он не собирался. Это выглядело слишком рискованно и преждевременно. В том числе и из-за специфики географического расположения. Они, то есть, Генуя, могли его упредить, что было совершенно лишним. В конце концов он галеоны начал строить не просто так. Точнее, не только для войны. У него и тут имелось два-три и более слоя интересов, как, впрочем, и всегда…

— Вы думаете, что я проболтаюсь?