Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

Доктор Румплер, который как раз собирался выразить именно эти чувства, заявил, что не думал об этом, но это несомненная истина.

Она рассмеялась вслух.

— Что ж, — объявила она, — вам будет приятно узнать, что я, Филиппа Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм, согласна с вами. Я согласна, что этот Папа Шиммельхорн вполне может открыть нам секрет алхимиков, и было бы замечательно его заполучить. Но прежде чем мы перейдём к делу, я должна рассказать вам больше о себе.

Она наклонилась вперёд, снова пронзая его взглядом.

— Хоть я и не являюсь прямым потомком великого Парацельса, поскольку у него не было детей, он мой предок по боковой линии. Я унаследовала все его сохранившиеся бумаги, о существовании которых мир даже не подозревает — да, все его записи, — и многое другое. Уверяю вас, на самом деле нет чёткой границы между наукой и алхимией, между алхимией и магией. Я сама повторила многие из его экспериментов. Я знаю это. Вы поступили мудро, придя ко мне, mein Herr.

— Вы мне льстите. — Он поклонился. — Да, я также пришёл к вам из-за вашей репутации практичного и проницательного человека. Вы понимаете, насколько деликатен — и опасен — этот проект. Если мы возьмёмся за него, то никак не можем рисковать, позволяя Папе Шиммельхорну работать дома или даже здесь, в Швейцарии...

— А! — перебила она. — Значит, вы слышали о моём убежище?

— Фройляйн, я слышал, что вы владеете небольшим островом в Средиземном море. Такое место было бы идеальным для наших целей. Шиммельхорн мог бы посвятить себя своим... хм... исследованиям без помех и не опасаясь слежки.

— Да, — сказала она, — у меня есть такой остров. Он находится недалеко от Крита. Как и это ожерелье, он достался мне от матери, которая была гречанкой по происхождению. — Её глаза снова стали бездонными. — Из очень древнего греческого рода. Там у меня есть... назовём это замком. В нём я создала лучшую в мире алхимическую лабораторию под руководством величайшего из ныне живущих алхимиков. Я предоставлю Шиммельхорну доступ ко всем работам Парацельса. Вы говорите, что даже если он не понимает многого из прочитанного, его подсознание впитывает это и воплощает в реально действующие процессы и устройства?

— Совершенно верно. Так мне сказал герр Фледермаус. Даже добившись успеха, Шиммельхорн толком не понимает, что он сделал и как — настолько, что, закончив работу, теряет к ней всякий интерес и никогда не может повторить процесс.

— Для нас, герр доктор, одного раза будет достаточно. — Её зубы в улыбке были белыми и крепкими. Готфрид Румплер на мгновение зажмурился, воображая, как страстно... — Сейчас я велю подать коньяк, — сообщила она, — чтобы мы могли выпить за наше сотрудничество и успех. — Она нажала кнопку. — Но сначала обсудим маленький вопрос о процентах.

Доктор Румплер, вырванный из своих грёз, забыл о пятнадцати процентах, которые изначально хотел предложить. И когда она сказала, что, по её мнению, партнёрство 50 на 50 будет справедливым, у него не хватило духу торговаться.

Вошла плотная молодая женщина с подносом, на котором стоял графин «Баккара» с превосходным коньяком и два бокала. Фройляйн фон Гогенхайм наполнила их и подняла свой бокал.

— За золото! — сказала она, и её глаза внезапно вспыхнули. — За всё наше золото!

Ещё полчаса они обсуждали детали, договорившись, что каждый из них по отдельности соберёт всю возможную информацию о Папе Шиммельхорне — особенно в том, что касается его поразительной мужской силы, — и тогда они решат, как к нему подступиться.

В ту ночь Готфрид Румплер спал один, и всю ночь ему снилось, что он преследует обнажённую Филиппу фон Гогенхайм в бесконечных лабиринтах из чистого золота и никак не может её догнать.

II. Папа, Мама и шпиль

Тщательно составленное письмо доктора Румплера дошло до Нью-Хейвена две недели спустя. Стоял погожий апрельский вечер, и Папа Шиммельхорн невинно коротал время в своей подвальной мастерской. Он обсуждал новый проект со своим старым полосатым котом Густавом-Адольфом, который подозрительно наблюдал за хозяином с огромного телевизора. Папа выглядел щегольски: очень тесные синие джинсы, такая же облегающая куртка с медными пуговицами (выгодно подчёркивающая мощные мышцы плеч), огромная белая борода и ярко-зелёная спортивная рубашка, украшенная алыми какаду.

Он был доволен собой. Среди обычного хлама на верстаке лежала вскрытая коробка с надписью «Набор юного электронщика» (от 9 до 12 лет), которую он успешно каннибализировал на запчасти. В руках он держал японские цифровые часы, над которыми только что закончил колдовать.

— Aх! Только посмотри, Густав-Адольф! — гордо воскликнул он. — Только предстафь! Неделю назад йа ничего не знал про эти микро-как-их-там-емы унд маленькие электронные чипсы, а теперь йа сделал то, чего не делал никто. Это прафда, Густав-Адольф. Йа гений!

В этот момент одни из многочисленных часов с кукушкой на стене над верстаком зашипели, дверцы распахнулись, и птичка прокуковала половину пятого. Густав-Адольф, который презирал любых птиц, если они не были тёплыми и съедобными, недовольно проворчал: «Мурр-р-а!».

— Не фолнуйся, теперь у нас есть кой-што получше! — Папа продемонстрировал часы. Прямо под дисплеем находился маленький прямоугольник, которого не было, когда они сошли с заводского конвейера. — Гляди!

Он нажал кнопку. Под дисплеем засветился крошечный прямоугольник, и на нём появилась миниатюрная, ослепительно яркая кукушка. Она открыла клюв и мелодично пропела: «Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!» А затем ещё дважды.

— Йа! Четыре раза — по часу, унд тфа раза — тфе четферти. Перфые ф мире наручные часы с кукушкой! Но ты ишшо ничего не фидел.

Он подошёл к телевизору и включил его. Добродушная молодая домохозяйка в рекламе восторженно демонстрировала своим восхищённым детям суперсредство для чистки унитазов.

Папа отступил на шаг, нажал вторую кнопку на часах — и в тот же миг семья из рекламы исчезла, а на экране во весь рост появилась его кукушка в полном цвете и деталях. Её пение заполнило комнату.

— Ку-ку! — пропела она четыре раза, потом ещё два и ещё раз после этого.

— Ха! — торжествующе воскликнул их изобретатель. — Дер часы, дер четферти унд даше дер минуты! Это как прекрасный шфейцарский репетир от Одемар Пиге или Патек Филипп,