В тени Великого князя - Никифор Гойда

Марфа ничего не сказала. Но я почувствовал, как её рука сжала мою. Крепко. До боли. Я выдохнул.

— Хорошо. Я поеду. Но Марфа — со мной. Или никуда.

Дьяк не стал спорить. Только записал что-то в свитке. Ушёл, сказав: «Кони будут ждать у моста до заката.»

До вечера мы собирались. Я переложил свои записи, травы, несколько инструментов в походный мешок. Медицинская сумка осталась при мне — старая, потертая, но надёжная. В ней был весь мой прежний мир. Марфа быстро засолила мясо, сшила нам по паре новых онуч и, как обычно, предусмотрела всё, что я бы забыл. Она не плакала. Но я знал — ей страшно. Мне — тоже. Мы молчали.

Когда я обошёл лазарет в последний раз, к нам пришли староста, пара пациентов, один послушник. Принесли краюху хлеба, пучок сушёных ромашек и просто сказали: «Возвращайся.» А один мужик, у которого я спас сына от заражения, всучил мне свой оберег из бересты. Я не стал отказываться.

К вечеру мы стояли на пороге.

— Готов? — спросила она, не глядя.

— Нет. Но едем.

Мы уехали в ночь. За спиной остался Новгород — уже не вольный, уже не мой. А впереди — Москва. И встреча с человеком, который меня вызывал. Иваном Третьим. Великим князем.

И где-то внутри я чувствовал, что назад дороги не будет.

Глава 2

Москва была далеко. По времени, по расстоянию, по духу. Мы выехали в ночь, и я сразу почувствовал — путь будет не из лёгких. Конь подо мной был добротный, крепкий. Марфа ехала рядом, на лошади чуть ниже ростом, в тёплом платке и с повязанными мешками за спиной. Позади — двое воинов, оба молчаливые, как камень. Один с бородой, другой гладко выбрит, с настороженным взглядом, часто вздыхающий при попадании колес повозки в дорожные ухабы. Ни лишнего слова, ни улыбки. Только кивки да команды.

Луна освещала дорогу до лесной кромки, потом начался чёрный сумрак. Молчали и люди, и звери. Лишь изредка в ночи кричала сова, да где-то под боком потрескивали сучья. Я ехал и думал — зачем. Зачем ему я? Ведь лекарей в Москве хватает. Или не хватает? Или нужно что-то большее, чем травы и швы? Или наоборот — дело такое, что не доверишь своим? От этих мыслей становилось только тревожнее.

Шли неспешно, экономя силы. Первый привал был под дубами, вблизи ручья. Растопили огонь, достали сушёное мясо, я заварил в котелке сбор — для укрепления сердца и снятия усталости. Дьяк Лопас, казалось, даже не дремал — сидел с прямой спиной, как кол проглотил. Его спутники дремали у костра, поочерёдно вставая на караул. Меня это настораживало. Значит, опасность возможна. Леса — не просто леса, а может, кто-то следит?

На утро добрались до постоялого двора. Простая изба, крытая тёсом, запах сена и слабого дымка. Там я осмотрел лошадей, проверил у Марфы ногу — она отвыкла от седла, уже появилась натёртость. Смазал тем, что готовил для опухших суставов — на зверобое, мёде и еловой смоле. Подойдёт и для ноги, и для лошадиной спины. Марфа не жаловалась, но я видел: губы сжаты, глаза воспалённые. Не спала. Волновалась.

Путь тянулся. Каждый день — одно и то же: седло, ветер, снег в лицо, короткие привалы. Мы ехали вдоль рек, мимо деревень, где дети с интересом смотрели на нас, а женщины спешили уводить их с дороги. Один раз на нас бросилась свора собак — дьяк выхватил плеть, я же замер, прикрывая Марфу. Пронесло.

Вечерами я пытался отвлечься. Доставал импровизированный блокнот из пергамента, делал записи. Писал не только про дорогу — но и про себя. Про то, что чувствую. Что жду. Иногда Марфа смотрела на меня, но ничего не спрашивала. Просто клала рядом кружку с отваром и сидела молча. В те моменты я особенно остро ощущал, что больше не один. Что рядом — человек, которому можно доверять. С которым можно идти хоть в Кремль, хоть в пустоту.

На пятый день пути нас догнал всадник с грамотой. Молодой, потный, лошадь — почти в мыле. Дьяк Лопас вскрыл тубус, прочитал и нахмурился.

— Князь велел ускорить путь. Лекарь требуется срочно. Пишут: в теле пошёл гной и жар, рана почернела.

— У кого? — спросил я.

— Не сказано. Только: «не откладывать ни часа».

С этого дня мы ехали почти без остановок. Днём, ночью. Меняли коней. Ели на ходу. Молились, чтобы дороги были проходимы. Один раз колесо повозки с нашими мешками слетело в яму — чинили прямо в ночи. Марфа один раз чуть не свалилась от усталости — я подхватил. Второй раз у неё закружилась голова, и я дал ей понюхать уксус с травами. Она ожила. Упрямая. Молчаливая. Моя.

Я начал ощущать старую боль в пояснице — та самая, с "прошлой жизни". Вспомнил, как зимой дежурил в мороз на удалённом участке. Там не было ни печки, ни тепла — только ледяная дежурка, стационарный телефон для приема вызовов на дом и вера, что к утру народ не разболеется, а все больные поправятся.

К Москве подъехали к рассвету. Туман стелился над полями, башни кремля выступали из серого марева, будто не город, а видение. Я вглядывался в горизонт — не веря глазам. А ведь мы дошли. Целые. Живые. Грязные, уставшие, но полные ожиданий.

На заставе дьяк показал грамоту, нас пропустили. Город встретил нас зябко и угрюмо. Люди в тулупах, дым из труб, холодный ветер с Москвы-реки. По улицам шли бабы с коромыслами, торговцы уже разворачивали рундуки, солдаты поднимали ворота.

Нас провели к самому терему князя. Перед воротами уже ждали. Четыре стражника и человек в дорогой одежде, с глазами, как лёд. В руках у него был пергамент.

— Вы — фельдшер? — спросил он.

— Да.

— Пройди со мной. Женщина — в покои для сопровождающих.

— Она — не сопровождающая. Она — моя.

— В терем — один.

Я посмотрел на Марфу. Она кивнула. Без слов. Я шагнул внутрь. В животе — холод. В руках — медицинская сумка. В голове — тысяча догадок. Но назад уже не было пути.

Первый день в Москве начался не с хлеба и соли. Он начался с крика. И крови. А ещё — с запаха нагретого железа, мокрых бинтов и тяжёлого вздоха жизни, цепляющейся за последнюю надежду.