Игра в стиле баттерфляй - Игорь Салинников
Группа ребят помладше бегала вокруг соседнего дома. В какой-то момент их внимание привлекла пожарная лестница. Привязав к ней бельевые верёвки и толстую палку, они соорудили импровизированные качели и, надрывая глотки, начали яростно спорить об очередности их использования. Наконец спор разрешился, и малышня принялась испытывать свою конструкцию. Накачавшись вдоволь, детишки убежали искать новое приключение.
Пришло время расходиться нашей компании, и на лавке остались двое — я и Валерка Митьковский. Валерка был моим приятелем, одноклассником, очень активным парнем, в меру хулиганистым и вполне себе на уме. Участвуя в озорных проделках, он умел вовремя унести ноги и не подставиться, в то время как другие заслуженно огребали… Пока позволяло время, мы с товарищем решили тоже опробовать самодельные качели. Хотелось обновить забытые за долгую зиму острые ощущения. Вот я и обновил, на свою голову, в прямом смысле этого слова…
Я первый с опаской взобрался на перекладину, а Валерка, несмотря на мои возражения, решил мне "помочь" раскачаться. Хватило двух толчков в спину, чтобы веревка с треском оборвалась, а я упал спиной на бетон. По инерции мой затылок встретился с поверхностью отмостки, и сознание отключилось… Этот момент стал той точкой входа, с которой началась моя вторая жизнь.
Два дня я лежал, не принимая больничную пищу. На третьи сутки дело пошло на лад. Санитарка прикатывала в палату на тележке поднос с кашей и чаем и, переставив на прикроватную тумбочку, желала приятного аппетита. Пациенты, способные передвигаться, сами посещали столовую на соседнем этаже. Готовка, конечно, была неплохой, хотя порции были маловаты. Аппетит ко мне еще не вернулся в полной мере, поэтому этот вопрос меня особо не интересовал.
Отец с матерью в первый день были в панике. Их сорвали с работы, сообщив неприятное известие. Скорая увезла меня в заводскую медсанчасть, которая располагалась недалеко от предприятия моих родителей. Машиностроительный завод, на котором они работали, был богатым и выстроил рядом с подведомственной больницей профилакторий с поликлиникой. Весь этот комплекс горожане называли просто медсанчастью. Корпуса были новые. В нашем ещё пахло свежей краской. Всё было сделано по высшему советскому разряду. Здесь трудились лучшие специалисты в городе, имелось новейшее оборудование на тот период времени.
Родители "прилетели", когда я был в сознании, поэтому старался при них не стонать. Говорить был не в состоянии, мог только слушать. Врач завел их в палату постоять на пороге и увидеть меня своими глазами.
Мама была вся в слезах, отец — сосредоточен, без эмоций слушал успокаивающие слова доктора. Глаза я открыл через боль, еле дождался, пока уйдут…
Первые пять дней меня посещали родители, поэтому в моей тумбочке, в принесённой спортивной сумке, кроме туалетных принадлежностей и нижнего белья, всегда было что-то из разрешённых продуктов. Затем, когда мое здоровье перестало вызывать опасения, родители сказали, что я "здоровый лоб", и мы увидимся уже дома.
Теплый май звал всех “мичуринцев” на свои участки. Родители третий год вдохновенно занимались "укреплением продовольственной безопасности” нашей семьи на дачном участке. Поэтому, когда реальная угроза моему здоровью миновала, тема со мной ушла на десятый план.
Меня это устраивало, предстоящее общение с родителями меня тяготило, да и боялся я сказать что-нибудь лишнего.
В нашей палате разместилось семь человек, две койки пока пустовали. Самому младшему, если не считать меня, было двадцать два года, старшему — чуть за шестьдесят. Все были работниками завода.
Пациенты подобрались без вредных привычек и причуд.
Больные, когда это было возможно, с удовольствием перебирали в разговорах любые темы — от кулинарии и грядущих Олимпийских игр в Монреале до обсуждения особенностей женской души.
А что ещё делать во время вынужденного простоя? Тем более на дворе весна! Как говорится: “щепка к щепке льнёт”!
Дядя Паша, работающий пенсионер, был фронтовиком. Он дошёл до Кёнигсберга и в марте 1945 года был комиссован по ранению и отправлен в тыл.
Много вопросов к нему было про войну, о которой он не любил особо говорить. Лишь когда разговор заходил о женщинах, он прикрывал глаза и, как объевшийся кот, улыбался в свои белёсые усы.
— Дядя Паша! Ну ты, это… расскажи, как было на фронте с этим делом…?
— С каким таким делом?
— Ну, с женщинами? Многих попробовал, пока Европу освобождали?
— Хм-хм! Ну, малость, было дело!
— Расскажи, кто тебе больше понравился!
— Ну, бабы как бабы! Всё у них одинаково!
