Рассказы 20. Ужастики для взрослых - Дарья Сницарь
Невиновен! Они выслушают и уйдут. Оставят меня в покое. Божьи гонцы…
Еще раз промыл руку и сменил наволочку на вафельное полотенце.
Раздался звонок. Быстро она добралась.
Не заглядывая в кухню, я быстро прошел в коридор и открыл дверь.
– Что с рукой?!
– Пустяки. Нет, не пустяки, но это неважно. Давай помогу. А, нет, лучше сама, а то я тебе шубу кровью испачкаю…
– Кровь? – Альбина замерла. – Ужасно выглядишь, что ты с собой сделал?
– Ничего не делал. Долго объяснять. Проходи. Нет, обувь можешь не снимать.
Она оставалась на пороге.
– Я понимаю, это непросто. – На ее лице читалось беспокойство. – Но я не раз предлагала помощь. Да, тогда все так нелепо совпало… Но ты должен выбираться. Возможно, годовщина – это повод взглянуть иначе, принять…
– Да, да, – поторопил я. – Все верно, отличный повод. Раздевайся, проходи. Нужно, чтобы ты кое-что рассказала.
Альбина снова остановилась. Малиновый свет падал на совершенный лоб, оставляя в тени влажные изумрудные глаза. Она была очень красива.
– Рассказала? Кому? Что? Кто у тебя?
– Никого… Проходи. Это быстро. Просто подтверди, что в тот день…
Мы прошли половину коридора.
Мысли снова толкались и спотыкались друг о друга. Скоро все наладится, я почти решил этот вопрос. Но… Что-то не так в этой головоломке. Что-то не складывается. Неуловимое. Я почти нащупал тайное звено цепочки, за которое выдерну искомое на поверхность…
Догадка вспыхнула, когда я зашел в кухню и отступил в сторону, позволяя Альбине увидеть незваных гостей.
Стоп! Так вот что казалось странным! Вот что не складывалось: вы же все знали! Вы все видели! Тогда, вечером, – вы были с нами в одной комнате. Сидели на своем чертовом карнизе и глазели! Видели и меня, и Альбину. Видели наше поспешное, но такое сладкое соитие… Видели! Еще бы, ведь это «Мама укладывает спать». Маша должна была вас «уложить», вернувшись после театра! И вы знали, что меня не было на остановке. Знали, что я невиновен! Но тогда зачем вопросы? Зачем я сейчас пригласил Альбину?
Дикий крик выдернул меня из оцепенения.
Громадная темно-зеленая туша с демоническим визгом прыгнула через стол, и безжалостный клюв вцепился в лицо Альбины. Щелкнули лопнувшие кости, крик перешел в бульканье. Тонкие женские руки сложились как веточки под мощными ударами широких крыльев.
Они повалились на пол. Судя по жадно вздрагивающей спине, попугай терзал под собой сопротивляющееся тело, пока женщина пыталась выбраться в коридор. Длинный хвост лег полосой поперек кухни.
На стенах расползлись бесформенные красные пятна.
Какого лешего я стою?
Я дернулся на выручку и попытался схватить яростную птицу. Полотенце слетело, руки лишь скользнули по зеленой спине. Прикосновение ужаснуло. Это не была спина животного. Под зелеными перьями шевелилось нечто кошмарное. Внутри прятался огромный сырой клубок – водоворот невероятных существ. Рыбы и черви, челюсти и хоботы, сплетенные и завязанные в узлы, – извивались, рвались наружу и будто уже выглядывали из-под перьев; устремлялись к опрокинутой жертве, вгрызались, присасывались. Разрывали живот, пронзали агонизирующее тело.
Я прикоснулся к самому мерзейшему, что может существовать в этом мире. В ужасе посмотрел на руки и тут же пропустил удар в грудь.
Остававшийся до этого неподвижным, ярко-зеленый попугай оказался слишком близко. Его плоская голова как чугунный таран боднула меня в солнечное сплетение. Стены качнулись. Обдав волной теплого воздуха, он впился когтями в мои предплечья. Всего один рывок – и лоскуты кожи взметнулись, словно лохмотья бродяги, добавляя кровавые узоры в обезображенную кухню.
Раздался жуткий звериный рев – страшный гром, похожий на оружейную пальбу и шум тысячи водопадов. Пузырь реальности в голове лопнул. Исчезли и боль, и страх, и безумие.
Я снова спасался в небытии, оставляя ад за спиной.
Возможно, подобное ощущает новорожденный. Долгий и трудный путь через густой, влажный ил. Я возвращался – карабкался и продирался. Знал, что все стало светлее и понятнее – готовые ответы лежат на поверхности, и нет никаких чудовищ.
Здесь действительно было светло. Светлее, чем за границами пустоты, хоть там и не было грязи.
А кухня была грязной. Кровь стекла до плинтуса, оставив на стенах зернистые бордовые дорожки. По полу бесформенным блином расползся темно-красный пахучий студень – все, что может вытечь из человека, смешалось в скользкую липкую массу, из которой я безуспешно пытался выбраться.
Невыносимо болели предплечья и ступни. Руки были покрыты длинными неровными полосами, мокрые ломти кожи свисали, словно отклеившиеся обои. На пятки невозможно было ступить – изодранные в клочья подошвы напоминали винегрет, будто я плясал на чем-то остром. На ножах. Или на чьих-то сломанных костях.
Я посмотрел в коридор.
Сложно было признать в этой куче тряпья человека. Разбитая и истерзанная, вздымающаяся там, где должны быть естественные ровности; отвратительно плоская там, где бывают изгибы… Сплюснутая и растоптанная – человеческая плоть, прошедшая через камнепад и мясорубку.
Белоснежные руки торчали вверх, как две спички в уродливой поделке из пластилина. Еще недавно она царапалась и отбивалась, пыталась защититься – ногти выдраны с мясом. Не удивлюсь, если некоторые из них еще остаются в моем теле.
Я отыскал на полу телефон и вытер с него кровь.
– Здравствуйте… Да, произошло… Приезжайте, убита женщина. Да… Нет, это я убил. Запишите – убил человека… Убил трех человек…
Александр Сордо. Обречены возвращаться
Густые грязно-серые сумерки сочились через окошки под крышей. Пахло дохлой кошкой, гниловатой зацветшей водой и гарью. Под ногами хрустело стекло, скрипела зола. Наполовину разбитый кафель стен был измазан мелкими закорючками, цветастыми граффити, анархией-матерью-порядка, именами, проклятьями, признаниями и пентаграммами.
Эти кафельные стены когда-то были сравнительно чистыми – по крайней мере, чище, чем в комнатах и коридорах. Столовая. Большой полустерильный зал с шестью несущими колоннами, пропахший какой-то сладковато-горелой кухонной гадостью: смесью недоваренной каши, пережаренных котлет и пресного жидкого супа с одиноким листом капусты. Больше от тех запахов здесь ничего не осталось, как и от тех, кто их так ненавидел.
Все выросли. Некоторые даже умерли. Кого-то время отпустило, иных – пережевало и проглотило. Кого-то сожрало с потрохами, не жуя. Меня же, точно в насмешку, как много лет назад, вновь гоняет пинками по коридорам, толкает в спину. Сочится черной водой из сырых стен, как желудочным соком, переваривает и не может переварить. Так старшие говорили: проглотишь жвачку – жди, через семь лет
