Рассказы 20. Ужастики для взрослых - Дарья Сницарь
– Луж, а Луж, – с ноткой интереса бросает Тася, положив подбородок на ладошки. – А че ты ему не врежешь?
Бобик, видя ее ехидную улыбку, подхватывает:
– Ссышь?
Я знаю, что Бобик и Ёга сейчас ей на потеху устроят зрелище, лишь бы покрасоваться. Этот мерзкий взгляд из-под белобрысой челочки – снисходительный, как будто издалека и сквозь. Точно и правда на лужу смотрит. Такой взгляд только у старшаков бывает. «Греби отсюда, малявка!» – кажется, сейчас процедит она и зашагает, вертя задом, курить в туалет.
Этот взрослый взгляд, такой неподходящий для ровесницы, высокомерный и презрительный, давит на меня, выжимает, точно тряпку на швабре. Мне больнее и обиднее, чем от любых насмешек соседей. Я теряю контроль – наконец-то. Холодный плотный воздух наполняет дрожащую грудь, и я чужим низким голосом ору на нее:
– Пошла в жопу, стерва!
Ёга кидается ко мне, я бросаюсь к двери, но передо мной вырастает грузный Бобик. Они вдвоем хватают меня под руки и кричат: «Давай!». Потом Тасин кроссовок втыкается мне в пах, и дальше – только боль. Спустя минуту я скулю и плачу, скорчившись на полу. Любое движение, даже вдох, отдается новым спазмом, новой болью и рыданиями. И унижение. Бесконечное, черное, жгучее. То липкое, мокрое чувство…
– Я убью вас!.. – беззвучно шепчу я. – Вы сдохнете, твари… Сдохнете.
Они не слышат. Зато прекрасно видят, что происходит.
– Слышь, Ёг, он опять нассал!
– Фу, и вы с ним живете?! – Тася машет рукой, как веером, точно разгоняя запах.
– Лужа, мля, неси швабру, чмо ты ссыкливое! Тебя баба побила, в курсе?
– П-пошел… ты…
– Ну… – пожимает плечами Ёга. – Раз швабру не несут к Луже… значит, Лужу понесут к швабрам…
* * *
…Сколько нам было, когда меня подселили к ним? Одиннадцать? Двенадцать? Мог ли я представить, что маленькие люди могут быть такими большими, когда нависают ночью над твоей кроватью и бьют по косточкам и почкам, прижимая одеялом к матрасу? Что сотни ночных кошмаров будут пытать меня по ночам, а потом их место займут кошмары дневные – и так по бесконечному кругу? Что разбитые губы так саднят и мешают говорить? Что от каждой жалобы воспитателям становится больнее вдвое, а от каждой попытки дать сдачи – втрое? Мог я тогда вообразить, что у девочек с косичками и бантиками такие острые ногти? И что им разрешено бить меня в пах, чего не делали даже мрази-соседи?
…Путь вниз кажется каким-то незнакомым, точно не здесь я проходил несколько минут назад. Перепутал лестницы? Не может быть. Мы же здесь жили. Столовая все та же. Грязь, копоть, трещины, разбитый кафель и лужи.
Туда – на выход. Коридор, душевые, гардероб… Все разбитое, почерневшее, серо-бурое, даже синий фонарь уже не красит заплесневевший кирпич и черные разводы. А вон там – рухнувший потолок. А тут – бордово-коричневое пятно на кирпиче, об него я разбил голову Владимира, Володи, Вовы-Бобика. Он ведь не выдержал первым. Еще бы – столько пить никаких нервов не хватит. Вот он и нашел меня.
Или я – его?..
А дальше каморка для швабр. Там их тела. Или то, что осталось. У Бобика – крошево вместо черепа, у Таси – вместо таза. Оказывается, девочкам тоже больно, когда их бьют между ног. Долго и очень сильно, всеми подручными средствами. Оказывается, они тоже могут обоссаться.
Но теперь ничего, теперь там просто скелет. Он гораздо симпатичнее взрослой Таси – некрасивой тощей шлюхи с редкими тусклыми волосами и облезшим дешевым лаком на ногтях.
Как жаль, что мне не убежать от прошлого… Но как хорошо, что не убежать от него и им. Мне же снились каждую ночь длинные черные руки с дюжиной суставов, снилась рогатая корона и зубы-бритвы, перемалывающие мою плоть. Что же снится им? Снятся ли красные глазки-сигареты, вспыхивающие во тьме? Снится ли заплаканное лицо одиннадцатилетнего мальчика? Зачем они приходят ко мне и ведут меня сюда? За искуплением?
Шаг. Еще шаг. И еще несколько. Шаги стали ровными, размеренными. Луч фонарика заскользил по стене. Не мой фонарик. Не мои шаги.
Он уже здесь.
* * *
Я вырываюсь и брыкаюсь, но без толку. Воспитателей не видно, а остальные приютские давно привыкли, что соседи таскают меня за все конечности и мутузят до кровавых соплей. Никто не лезет – лишь вздыхают, отворачиваясь: ждут, пока эти меня доконают и я сдохну.
В каморке со швабрами темно и пахнет куревом. Они не зажигают свет. Ёга и Бобик держат меня. Прилетает под дых – сползаю, пытаюсь вспомнить, как дышать. Сиплый свист вместо голоса. Эти хихикают, шуршат в темноте. Щелкает зажигалка, освещает Тасю с сигаретой. Соседи восторженно глядят на нее, та резко выпускает дым, поддувая челку.
– У старших тут нычка под тумбочкой. Можно курить, только если не палиться.
– Круто.
– А дай попробовать.
Бобик кашляет. Ёга посмеивается, берет у него сигарету. Красная точка сверлит глаза, как огонек рогатой твари из кошмаров. Ссать уже нечем. Не испугаете. Я лежу и тихо дышу, пока обо мне забыли. В темноте ползу в сторону двери.
На середине сигареты Бобик хватает из угла швабру и тычет мне в лицо мокрой грязной тряпкой. И ржет. Остальные тихо подхватывают, я пинаю его ногой в колено.
– Ты че, падла?!
Тряпка на деревянной перекладине врезается мне в лицо. Сырая, сыплет мокрым песком, скрипящим на зубах. Я пытаюсь подняться, но Ёга, посветив зажигалкой, чтобы прицелиться, втыкает опять под дых – теперь ногой.
И снова – ничего, кроме слез, боли и беззвучных проклятий. Когда пелена спадает с глаз, я вижу, что они хихикают, поглядывая на меня.
– Народ, а что с бычком делать? – тянет задумчиво Ёга.
– Как что – тушить, – хмыкает Бобик.
– Окурки хорошо в лужах тушить.
– Ну… – Ёга выдыхает дым мне в лицо. – В Луже и потушим.
Ожог. Резкая точка боли на предплечье выше запястья. Горячая, пульсирующая, острая. Но сильнее – обида. Бессилие, ненависть, слабость, мокрые насквозь штаны и уже сухие глаза.
Они уходят, не закрыв дверь. Я лежу у стены и провожаю их взглядом. Ёга, снова выделываясь, отправляет недотушенный хабарик в открытую дверь напротив. Учебный класс, пустой в это время. Я выползаю кое-как, избитый, униженный, без дыхания и внятных мыслей. Голова кружится. Болит все, что может болеть, тело трясет от ярости и пустых рыданий. Вижу, что из мусорной
