Рассказы 23. Странные люди, странные места - Володя Злобин

Бабушка пропихивала его к центру. Туда, где осталось свободное пространство. Там расположились Те, Кто Смотрит.

Пульс стучал в висках. Но любопытство победило страх. Тимур попытался увидеть тех, к кому его привели. Но взгляд все время соскакивал в сторону, а разум отказывался воспринимать увиденное. Позже он так и не смог вспомнить, как они выглядели. Разве что глаза. Холодные, оценивающие, тусклые.

Бабушка вышла вперед. Она говорила о Тимуре. Те, Кто Смотрит, внимали.

– Пусть ударит! – из толпы раздался голос деда Семы. – Пусть докажет, что наш.

Сон дурной. Голова пошла кругом и затошнило. Рука вспотела, но пальцы крепко впились в рукоять. Нож старинный. Будто из стекла. И жар от него шел. Барабан снова бить начал. И все запели тягучую песню без слов.

Расступились. Стали вдоль дорожки. А по ней Катя шла, глаза закрыты. Покачивалась, улыбалась блаженно.

Тимур уже все знал. Колодец останется закрытым от посторонних глаз, пока землю поливают кровью. Одна жертва – и можно жить дальше несколько лет. Никто не узнает.

Он встретился взглядом с бабушкой. Крепче сжал рукоять ножа.

Двадцать лет спустя.

Тимуру нравился новый магазин. «Пятерочку» открыли совсем недавно. На том месте, где раньше был магазин «Южный». Работали они до одиннадцати. Как раз можно было сделать покупки после наступления темноты.

Тимур поставил на ленту молоко и яйца и с улыбкой покачал головой в ответ на предложение пакета и товаров по акции. Молоденькая продавщица завозилась со штрихкодом на упаковке яиц, никак не получалось пробить. Катя выглянула у нее из-за спины. Повернула голову набок, будто спрашивая разрешения. Тимур дернул плечами и кивнул. Он давно перестал жалеть тех, кого присмотрела Катя. Тем более делала она это не так часто.

Катя еще сильнее склонила голову. Неестественно изогнула шею. Влажно захрустели суставы. Девушка за кассой вздрогнула и повернулась. Она смотрела прямо в лицо Кати, но не видела ее. А Катя уже пила ее дыхание. Одно хорошо – продавщица молоденькая, должна выжить. Тем более Катя послушно не допила до конца. Оставила немного.

После такого – или болезнь, или несчастный случай. Пара дней максимум.

– Хорошего вечера, приходите еще, – нарочито бодрым тоном сказала девушка. Марина. Так на бейджике написано.

– Спасибо, – ответил Тимур. – Берегите себя.

Они вышли. Катя теперь пару дней точно будет глаза мозолить. Наверняка еще и ночью трахаться приползет. В благодарность за кормежку. Попробуй ее не покорми…

Сколько это уже продолжается? Будто всегда так было. Их детство пролетело, словно сон. Оно закончилось в тот момент, когда Тимур так и не смог ударить Катю ножом в грудь.

Он помнил, что его оттеснили. Окружили Катю со всех сторон, а потом девочка начала кричать. Ему до сих пор иногда снится этот крик.

Из квартиры пахло кислятиной. Пока внутри – привыкаешь, но как приходишь с улицы – чувствуется. Бабушка Мокрица с каждым днем все сильнее источает этот запах.

– Ба, есть будешь? Я яиц и молока купил.

Тишина в ответ. Бабушка сильно сдала. Разжирела, почти перестала двигаться. Тимур знал, что она умирает. Началось все после той самой ночи… И длилось это умирание по сей день. Наверное, именно поэтому он не уехал. Не мог бросить бабушку.

Он взбил в блендере пять яиц с молоком и пошел в комнату. Смесь нужно было влить бабушке в рот.

– Ба!

Серая туша не шелохнулась.

Тимур толкнул ее, но уже знал, что Бабушка Мокрица мертва.

– Позови деда Сему, – сказал он через плечо Кате.

Похороны прошли ночью. Тело вынесли и положили в песочнице. И пока оно медленно погружалось вниз, все молчали. Стояли полукругом и ждали. Стариков много поумирало в последние годы. Дед Сема утверждал, это из-за того, что Тимур чуть тогда церемонию не испортил. Колодец до сих пор обиду держит. Скорее всего, просто стало все иначе. Сложно объяснить. Столько сотен лет эти существа жили рядом, а теперь как будто им места нет.

– Уедешь теперь? – спросил дед Сема.

– Если покупателей на квартиру найду, – ответил Тимур. – Да и Катьку кормить надо. Пока не знаю.

Он соврал. Знал, что останется. Колодец – его дом.

– Ей скоро больше еды понадобится. Жаль, Мокрица не дожила. Она всегда внучку хотела, – сказал дед Сема. – Правнучку. Ты же Мокрицу бабушкой называл.

Он побрел прочь. Тимур посмотрел ему вслед, а потом поднял голову. В обрамлении крыш Колодца сияли звезды… Чужие для людей, но такие знакомые для Тимура.

Райдо

Александра Пустовойт

До отправления электрички оставалось минут двадцать, когда Алька поняла, что не успеет. Маршрутка застряла в пробке посреди Бердского шоссе так надежно, что буквально пять минут назад ее обогнала обычная дворняга. Сидящий рядом мужик с кустистой бородой и голосом римского оратора предложил всем дружно выйти и подтолкнуть. И засмеялся. Алька нервно сцепила пальцы и стала смотреть в запыленное окно.

Еле дождавшись своей остановки, она влезла в лямки любимого рюкзака, выскочила из маршрутки и, пыхтя, направилась к вокзалу. Но успела увидеть только блестящий зеленый хвост своего поезда.

– Ох, ежки-матрешки! Что же делать… думай, башка рыжая, дума-а-ай! – Алька рухнула на скамейку, откинулась на спинку и вытянула ноги. Рюкзак показался ей тяжелее, чем когда она его собирала, словно в него картошки досыпали. – Ты обязана что-нибудь придумать! Не в первый раз же, ну…

В деканате ей, так по-дурацки опоздавшей на практику, точно не обрадуются. Придется прорываться к замдекана, объяснять, краснея и заикаясь, что произошло. Если повезет – устроят осеннюю отработку, то есть «трудовую повинность» в институте недели на три. Чистить черепки и сортировать находки в камералке. Не самая интересная работа, скорее пыльная и монотонная. Вот только это означало череду новых встреч с Киром – в камералке или на лестнице. Он, конечно же, будет здороваться, глядя в стену. А она – кивать в ответ. Может, даже улыбаться.

Алька сжала кулон на груди – подарок Кира – серебряную «райдо», скандинавскую руну дороги на цепочке. Чертов мальчишка! Длинный, серьезный, но все равно мальчишка. Только он мог вот так просто подойти и сказать:

– Извини, мы не можем больше встречаться. Я не могу останавливаться, мне нужно идти дальше. Меня выбрала дорога.

Она тогда впервые увидела на его