Рассказы 24. Жнец тёмных душ - Майк Гелприн
– Какого… какого…
Слезы застилали глаза, и сквозь мутное полотно он с трудом разглядел окровавленное предплечье. Руку будто наждачкой обтесали: лоскуты кожи повисли вымоченными кровью тряпицами. Ему почудилось, что края раны курятся дымком.
– Сука, – прохрипел Вадим.
Заснул и обжегся? Обварил руку о каменку? От боли в голове все мутилось. Он елозил голой задницей по полу и тщетно пытался опереться здоровой рукой и подняться.
Ну точно, об каменку. Как еще? Заснул, чмо пьяное, раскидал руки во все стороны, зацепил… Нет, нет, не может быть! Разве смог бы дотянуться? Только если пальцами, а не всем предплечьем, и то…
Только на улице, пока он, голый и дрожащий, в накинутом на плечи батином бушлате ковылял к дому, Вадима будто кипятком окатило.
Каменка стояла по правую руку. Жуткая рана изуродовала левую.
* * *
Спал паршиво – даже хуже, чем в первую ночь. Боль рыболовными крючками пронзала руку, вытягивала Вадима из сонного затишья в замутненную мýкой реальность. На неумело намотанных бинтах проступали свежие кровавые пятна. Он метался, не находя себе места в постели, пытался убаюкать пылающее предплечье и без конца тонул в беспросветном мраке.
Окончательно проснулся на границе ночи и утра, когда небо только-только стало сереть. В спальне все еще царил полумрак. Рука пульсировала, но больше не ослепляла болью. Вадим лежал на спине и старался не шевелиться, боясь нарушить временное перемирие.
Что это было? Как он мог так покалечиться? Что это было? Как он мог так покалечиться? Вадим точно был в бане не один: какая-то багровая, вытянутая хрень метнулась в сторону, оглушенная его криком. Нечто скребло о доски, цеплялось за дерево когтями. Вадим плохо запомнил этот звук, но даже смутного воспоминания было достаточно, чтобы вдоль позвоночника побежали мурашки.
Или все херня? Он выпил не так уж много, но достаточно, чтобы башка начала играть с ним странные штуки. В конце концов, что было больше похоже на правду: травма по пьяни или чудовище в бане? Рассказать кому, так точно в дурку упекут и фамилию не спросят. Ленка первая скажет, что допился до белочки – ей только дай повод…
«Значит, сижу на жопе ровно», – решил Вадим. Еще минуту назад он подумывал вернуться в город, в «травму». Но стоило только представить недоверчиво-снисходительную рожу какого-нибудь сосунка с купленным дипломом, как от злости начинало жечь грудь. Рука не так уж сильно болит. Сменить повязку, и делов-то.
Пора было подниматься. Вадим осторожно повернулся набок и уставился в чьи-то глаза.
Под одеялом на самом краю кровати лежал ребенок.
Вадим окаменел.
Темные, остриженные под горшок волосы, карие глаза, пухлые щечки и курносый нос – на вид пацану было лет пять. Он захихикал, прикрыл лицо ладошкой и нырнул под одеяло с головой.
– Какого хрена… – просипел Вадим.
Он резко сел – руку опять прострелило до темных мушек перед глазами – и отдернул одеяло в сторону.
Никого. Мальчишка исчез.
Вадим сполз с кровати, перетряхнул ее всю – даже сбросил на пол подушки и стянул простыню. Пусто. Ребенок как сквозь землю провалился. Да и был ли он здесь, вообще?
– Да что же это…
Пошатываясь, Вадим спустился в кухню и жадно припал к бутылке воды. Наверху что-то грохнуло, и он вздрогнул: прохладные струи потекли по подбородку, закапали на грудь.
«Совсем кукуха поехала!». Смех и топот слышались теперь в спальне родителей, Вадим вздрагивал от каждого звука. Он осел на пол, прижал ладонь к виску. Ему чудилось, что кто-то с размаху бьет молотком по его черепу, вколачивает жутковатое хихиканье в лобную кость. Шум наверху набирал обороты, пока не оборвался так же резко, как начался. Вот только звенящая тишина не успокаивала: Вадим никак не мог заставить себя открыть глаза.
Он уже почти не сомневался в том, что окончательно долбанулся.
– Беда-беда… – проскрипел кто-то.
«Это белка, – решил Вадим. Внутри него бултыхался и переворачивался ледяной ком. Во рту разливалась мерзкая горечь. – Белка, твою мать. Просто дыши. Скоро все пройдет».
– Глаза-то открой, охламон, когда с тобой разговаривают.
За столом сидел тот самый дед со знакомым лицом, который повстречался ему в день приезда. Все такой же лохматый и всклоченный, в том же тряпье и валенках. Вот только теперь его лицо было залито слезами: блестящие дорожки расчертили морщинистые щеки, маленькие капли поблескивали в бороде.
– Напустил всякой шушеры, – прокряхтел он и всхлипнул. – Мокрый из-за тебя сгинул.
Вадим никогда не верил в бога, но его пальцы сами собой сложились в щепоть. Сердце глухо колотилось в груди. Он осенил чужака крестным знамением и, заикаясь, пробормотал:
– Изыди!
– Я не нечистая сила, олух! – рассвирепел старик. Он вскочил на ноги, с грохотом опрокинув стул. – Я помочь тебе пытаюсь, дурья твоя башка! Пойми ты, если я пропаду, то и ты сгинешь! Эх, что толку с таким дурнем разговаривать!
Дед махнул рукой и плюнул себе под ноги. Миг – и растворился в воздухе. Исчез, будто кто-то влажной тряпкой стер его со школьной доски.
Несколько минут Вадим молча таращился в пустоту, а затем встал и выудил из подвесного шкафа непочатую бутылку водки.
* * *
Когда Вадим снова открыл глаза, то не сразу понял, где находится и что происходит. Доски холодили голую спину: он валялся на полу в спальне, среди разбросанных подушек и скомканного одеяла. Башка раскалывалась, во рту будто табун кошек нассал, мир кружился долбаным хороводом. Мобильник надрывался, звон дрелью ввинчивался в проспиртованный мозг, прошивал до рези в глазах.
Встал не сразу – рука все еще горела. Покрытые бурыми и желтыми пятнами бинты намертво присохли к ране. Он попытался вспомнить, менял ли повязку, но так и не смог. Зато точно пил, это да. Вадим ощущал призрачный привкус горькой во рту, помнил, как опрокидывал стопку за стопкой, пока не начал прикладываться напрямую к горлу. Помнил, как начало темнеть. Кажется, он обоссался, пока пытался заползти по ступенькам наверх.
За окном снова посветлело: белое полотно снега бритвой полосовало глаза. Неужели прошел целый день? Телефон все еще вибрировал и исходил раздражающим писком. Вадим нашел мобильник на табуретке. На экране опять белело слово «Жена».
«Херовый будет разговор». Прежде чем ответить, он доковылял до окна, не без труда распахнул раму и высунул
