Рассказы 16. Милая нечисть - Ольга Рэд
– Не робей. Скоро солнышко выглянет, – ободрил Афанасий, выжимая подол косоворотки. Жалобно добавил: – Да и как я уйду? Шлепайте уж. А я их задержу, сколько смогу, – надзиралок ваших…
Я оглянулся на мрачные стволы, на сгрудившихся малышей.
Глянул на зябко кутавшегося домового.
– Фоня. Пойдем с нами!
– Да как я уйду-то? – с отчаянием повторил Афанасий. – Я здесь привязан! Домовой я!
Его морщинистое личико сморщилось еще сильнее. Фоня зажмурился, крепко уцепился за мою руку, закапал крупными слезами. Прошептал:
– Идите уж! Шустрей, шустрей, козлята!
Я рывком распахнул дверь в ночь. Внутрь занесло ледяной пар, заклубился снег, захрустел и завыл ветер.
Я толкнул в спину Антошку.
– Шустрей! Шустрей!
Когда все семеро оказались за порогом, выскочил сам и, не прощаясь, бросился по глубокому снегу, протаптывая тропинку для малышей.
С дальнего пригорка кивала разлапистая ель – она походила на скрюченную жуткую ведьму. Я припустил еще скорей, стараясь не смотреть на черные, словно сажа, ветки, но тут из-за стволов хлынуло солнце, и белые, розовые, золотые лучи легли на снег праздничными лоскутами. Я подгонял своих козляток, то и дело оглядываясь на порог, на мерцающий огонек надзирательского окна. Когда мы отошли к самой опушке, дым из трубы повалил спиралью, и на страшный приют, спрятанный в лесах, надвинулась мгла, словно Афанасий удерживал рассвет…
Нам повезло выбраться на тропинку почти сразу. Чуть погодя раскрасневшаяся, отвыкшая от свободы детвора уже вовсю резвилась, то и дело падая в сугробы. Я не боялся, что нас услышат: пухлый снег легко проглатывал звуки. Боялся только растерять своих козлят, но далеко никто не убегал. Солнце поднималось все выше, а за стволами совсем скоро замелькали просветы и прогалины. Неужели лес кончился так быстро? Я вспоминал санную дорогу, по которой нас с Витькой везли в приют – тогда мы ехали долго, очень долго… Но может быть, теперь мы шли какой-то другой тропой, короче и ближе? Еловый бор остался позади, среди березовых колоколен уже струился печной дым. Серые столбы уходили прямо в небо – к морозу… Хорошо бы поскорей добраться до тепла…
Я спустил на землю Зайчонка, которого нес на руках, и закричал, глубоко вдыхая колючий, свежий воздух:
– Обед! Обед!
Решил, что лучше подкрепиться сейчас. Мало ли, сколько еще придется идти; мало ли, какую шутку может пошутить лес…
– Синица, – указывая на красногрудую птичку, улыбнулась Аленка.
– Снегирь, – важно поправил Антон.
Я оделил всех остатками хлеба, сунул за щеку корку.
– Долго еще идти? – угрюмо спросила одна из сестренок.
– Скоро, – пообещал я. А хлеб пробкой встал в горле: с пригорка глянула та самая ведьма-ель. Я осмотрелся, часто сглатывая, загоняя страх…
– Ой! – весело крикнул Антошка. – Вот дорога! Какая широкая!
Я обернулся, и холод наконец пробрался внутрь, вглубь, до самого сердца. Впереди расстилался утоптанный санный путь – вился, припорошенный легким снегом, а там, вдалеке, упирался в знакомые задворки…
– Мы домой пришли? – непонимающе спросил Зайчонок.
– Нет, – одними губами проговорил я и нетвердо шагнул назад.
Из-под еловых лап, как сказочный сугроб, вырос взъерошенный, побелевший Афанасий.
– Дурила! Вот дурила! Ты чего обратно пришел? – зашептал он, оглядываясь и дыша тяжело и часто.
– Заблудились! – слыша, как грохочет сердце, ответил я. – Не туда пошли, видимо… Заметила Карловна, что нас нет? Мы еще можем вернуться. Никто не узнает. А убежать уже не сможем… Найдут… поймают…
– По дороге уже грузовик едет! – завизжал Афанасий. – Выжмут вас досуха, скинут в овраг, и прости-прощай, козлятки!
А ну тикайте, тикайте быстрей!
Вдалеке заскрипела задняя дверь приюта. В морозном густеющем воздухе звуки разносились громко… Афанасий обернулся, выставил перед собой руку, крутанул кистью. Дверь с грохотом захлопнулась, заперев слабый вскрик.
– Вот что надо сделать, – суетливо велел домовой. – Я соломой ваши постели набил, чтобы раньше времени не хватились. Надо только заставить поверить, что вы там… Ну это ничего, это я смогу устроить. Вы только поспешайте. А за лесом вас братик встретит, своей защитой укроет… А я пока продержусь, ты не думай, продержусь.
Я оглядел бледного Фоньку: худенькая фигурка, мелко трясущиеся руки, сгорбленные плечи.
– Фоня… Совсем силы растратишь…
– А что мне теперь, – шепнул домовой, бросился ко мне, прижался, щекоча бородой. Закололо в носу, перед глазами поплыло, и голова закружилась так, словно на ярмарке на карусели лечу. Мелькнули красные петушки, точеные коньки, тятькины глаза, мамина улыбка…
– Иди! – крикнул Афанасий. – Не плошай больше! Идите через лес, а там полем пойдете, все легче! Ну!
Козлята мои, так и не понявшие, с кем я толкую, напуганные, жались поближе. А я все не мог сдвинуться с места.
– Ты не переживай, Ванек, я их задержку. Ты в меня верь только. Ты вот меня жалеешь – а меня это греет, – утирая глаза, пробормотал Фонька. – Силы прибавляет. Ты не переживай!
Домовой махнул рукой, улыбнулся сквозь слезы. С меня словно морок спал: по телу разлилось тепло, защекотало пятки. Проваливаясь в снег, я побежал к сосновым стволам. Между ними клубился серебристый туман, но полуденное солнце ярко светило вслед, подгоняя, подбадривая. Где-то вдалеке зашумела машина – звуки в морозном воздухе разносились далеко, громко…
Я бежал, таща за руки малышей, не разбирая дороги. Холод стучал в висках. У самой опушки оглянулся: фигурка домового рябила, раскачиваясь, но Фоня улыбался, махал и махал рукой.
Ветер донес:
– Удачи, Ванька!
Фоня махал и махал. А потом я чихнул, моргнул и, когда открыл глаза, – его уже не осталось, вокруг был только лес, густой, синий и снежный. Держась подальше от елей, ныряя в сплетения ветвей, я вел семерых козлят к теплой избушке, к хлебу и шоколаду, к брату моей галлюцинации…
Вечер пришел резко. Окрасилось алым небо, вспыхнули багровым вершины лиственниц. Сумерки опустились с крон глухим лиловым одеялом. Дневные огоньки гасли один за другим, тропа вела и вела нас по бесконечным лесным залам, и казалось, этому нет конца. Но кончился припасенный жмых, кончились силы, кончился длинный день – а вместе с ними кончился и лабиринт тропинок, стволы расступились, и мы вышли на край поля.
Высыпали звезды. Над макушками сосен висел опрокинутый месяц, совсем близко: заберись на ветку – дотянешься. Дальше, за полосой редких молодых елок светили окошки, ветер доносил сладкий и сдобный дух. А навстречу, размахивая руками, летел со всех ног крошечный человечек… – Фонька! – крикнул я.
– Ась? – отозвался он. – Ась? Фонька – это братец мой.
Меня Афонькой звать, ты смотри, смотри, нас не путай…
Андрей
