Подарок для Императора - Алиша Михайлова

Аррион что‑то невнятно пробормотал — что‑то очень похожее на «боги, дайте мне силы». Затем тяжело вздохнул, словно на его плечи только что рухнула ещё одна империя — особенно бестолковая и хлопотная.

— В этом ты не появишься даже перед дворцовым котом, не то что перед послами, — отрезал он, решительным движением руки отпуская несчастного писца. Тот, пятясь, неловко налетел на табурет, едва не опрокинув его. — Иди сюда. Боже, в моей гардеробной наверняка отыщется что‑нибудь… приемлемое. Или хотя бы что‑то, прикрывающее колени.

— Эй, погоди! — я попятилась, но Аррион уже направлялся к потайной двери, скрытой за тяжёлым гобеленом. — Я не собираюсь наряжаться! Это противоречит условиям моего труда!

— Условия твоего труда, — бросил он через плечо, не сбавляя шага, — Включают в себя и предотвращение дипломатических скандалов. А твой нынешний облик — не иначе как ходячий скандал, облачённый в шёлк. Выбирай: либо моя гардеробная, либо я велю Виктору подобрать тебе «подходящее» из запасов гвардии. Уверяю, кираса на голое тело и шерстяные портки — зрелище, лишённое всякой романтики.

Мысль о том, что к моему облачению приложит руку Виктор, заставила меня содрогнуться. Сопротивляясь каждым мускулом, я поплелась за ним в его личную гардеробную.

Комната оказалась размером с мой старый спортзал и пахла кедром, лавандой и неподъёмными счетами портного. Всё здесь лежало, висело и переливалось с таким безупречным порядком, что у меня немедленно возникло желание всё помять.

— Вот, — Аррион с ходу сдернул с вешалки пару тёмно-зелёных бархатных бриджей, от которых слепило глаза даже в полумраке. — Держи. Шелк, конечно, но…

Я взяла их двумя пальцами, как берут дохлую мышь. Бархат. Для драки. Я посмотрела на него с немым укором.

— В бархате, — произнесла я с ледяной вежливостью, — я буду выглядеть как придворная дама, которую ограбили, но оставили совесть. В них нельзя упасть на колено. Или сделать подсечку. Они для восседаний, а не для нейтрализации.

— Ты не собираешься нейтрализовывать послов подсечками, — пробурчал он, но бархат полетел обратно на полку. Его взгляд метнулся по стеллажам с азартом охотника, которому подкинули сложную дичь. — Эти!

Следующие штаны были кожаными, грубыми и, на первый взгляд, многообещающими. Куртка — из плотной вощёной ткани.

— Куртку — нет, — я тут же намотала её на руку, демонстрируя, как три ярда лишней материи тут же опутают мне шею. — Мне нужно что-то короткое. И без шнуровок, в которых можно запутаться и задохнуться в решающий момент.

Он закатил глаза так, будто я только что отвергла бесценную фамильную реликвию, но снова нырнул в глубины гардероба. Картина выходила сюрреалистичная: властелин империи, нервно перебирающий свой безупречный гардероб, и девушка в пеньюаре, оценивающая каждую вещь по критерию «удобно ли в этом дать по зубам».

— Это? — он вытащил откуда-то короткий, прочный дублет из поношенной, но добротной кожи.

— Да! — я чуть не вырвала его из его рук. — Вот это да! Вещь!

Дублет был простым, без излишеств, и пахло им конюшней и дымом — гораздо лучше, чем всеми этими лавандами. Сверху он накинул на меня просторную белую рубашку с размахом рукавов, в которой, кажется, мог утонуть небольшой ребёнок.

— Чтобы прикрыть... стратегически важные объекты, — буркнул он, отводя взгляд.

Настал черёд штанов. Вот тут-то и начался настоящий фарс.

Штаны, стоило мне их натянуть, немедленно продемонстрировали полную несовместимость наших мировоззрений и, что важнее, анатомии. Талия висела где-то на бёдрах, создавая немыслимые складки, а длина была такой, что штанины мужественно волочились по полу, собирая пыль веков с его гардеробной.

— Э-э-э, — сказала я, глядя на свои ноги, упрятанные в эти кожаные мешки. — Кажется, у нас тут небольшой диссонанс. В них можно спрятать ещё одну меня. Ноги, кстати, уже потерялись.

Аррион, скрестив руки, смотрел на это зрелище. На его лице боролись раздражение и неподдельный интерес к абсурду.

— Подвяжи ремнём, — скомандовал он. — Туго. А снизу… подверни.

— Подвернуть? — я фыркнула. — Аррион, тут можно не подворачивать, а складывать гармошкой!

Но делать было нечего. Я стянула талию своим старым халатным ремнём, создав нелепый пузырь ткани на животе, и принялась закатывать штанины. После пяти минут борьбы мои голени были облачены в нечто, напоминающее голенища сапог, сделанные из лишней кожи.

— Теперь обувь, — произнёс он, и в его голосе зазвучали зловещие нотки.

Сапоги, которые он швырнул мне, были добротными, но размером, очевидно, с его собственную, далеко не миниатюрную стопу. Моя нога, засунутая внутрь, безнадёжно в нём заблудилась.

— Эй, — сказала я, сделав шаг и громко шлёпнув подошвой по полу. — Я в них не иду, а плыву. Как баржа. Можно мне хотя бы две пары шерстяных носков?

Он молча протянул мне два толстых носка. Облачившись в эту адскую конструкцию, я наконец предстала перед ним во всей красе. Его рубашка (сидящая, как палатка), его штаны (собранные гармошкой на талии и закатанные в нелепые бублики у щиколоток), его сапоги (в которых можно было хранить зимние запасы). Я подтянула ремень, отчего складок на животе прибавилось, и грозно подбоченилась.

Немая сцена длилась пять полных секунд. Аррион смотрел. Сначала на моё лицо, потом медленно спускался вниз, к этим бубликам из кожи, потом снова вверх. Его щёки задрожали.

— Ну? — яростно спросила я, чувствуя, как жар от осознания всей идиотичности ситуации начинает подниматься от шеи к ушам. — Я хоть прохожу в свет? По мне будет скучать вся имперская помойка, если что.

Он прикусил губу. Потом крякнул. Потом из его горла вырвался странный, сдавленный звук, который через мгновение обернулся низким, раскатистым хохотом. Он смеялся, откинув голову, положив руку на живот.

— Боги, — выдохнул он, — Ты выглядишь… Ты выглядишь как мой младший брат-неудачник, который украл мою одежду перед долгом, но забыл украсть и фигуру. Это самое жалкое и в то же время самое устрашающее зрелище, которое я видел за последнее десятилетие.

— Спасибо, — огрызнулась я, но почему-то уголки моих губ тоже предательски поползли вверх. Было дико неудобно, смешно и… чертовски живо. — Я старалась.

— В этом и есть твой главный талант, — он, всё ещё ухмыляясь, шагнул ко мне. Его пальцы