Среди чудовищ - Джулия Рут

— Я так хотел… — он тянется ко мне, его прохладная ладонь накрывает мои руки. Дергается Кьелл, это видно даже боковым зрением. — Так хотел снова тебя увидеть…

Прекрати, прекрати…

— Но у меня не было еще одного рубина… меня ведь не пустили бы к вам бесплатно, верно?

Внутри у меня все холодное и твердое. Он прекрасно все понимает.

— Рубин? — откликается стоящая у печи Юллан. — В каком смысле не пустили бы? О чем он говорит?

Фантомный гул — звук разрушения; постепенно нарастающий, в одно мгновение он становится оглушительным. Я отнимаю руки и прячу их под столом.

— Если бы… — собственный голос звучит словно со стороны. — Если бы вы и правда хотели меня видеть, господин… То вы бы знали, что для этого не нужен целый рубин. Для этого достаточно пяти серебреников.

— Да о чем вы?!

Аран мягко, почти беспечно улыбается… наши глаза на одном уровне, но кажется, что он смотрит сверху — как непостоянное, ветреное божество, решающее мою судьбу.

— О моей цене. Пять серебреников — столько я стоила, когда работала в публичном доме. А этот господин был моим первым клиентом.

В разлившейся по комнате тишине можно повеситься. Не хочу слышать, какие слова её нарушат… поднимаюсь, мелькают под ногами половицы — куда я иду?.. Выскочив в сени, успеваю только глотнуть холодный черный воздух, когда в закрытую дверь летит яростный женский вопль:

— Ах ты сын плешивой ссссобаки!.. Я тебе сейчас яйца оторву и в задницу затолкаю! А ну иди сюда!..

Грохот, вскрик, звон — и вой, глухой, страшный, нечеловеческий. Что там происходит?.. Кого-то бьют, гоняют по комнате?.. все равно не хочу туда возвращаться, все внутри всклоченное, перекрученное, хочется не только из сеней — из тела выскочить, выбежать. Я делаю еще несколько шагов, когда дверь за моей спиной распахивается, и из грохота наружу выпрыгивает серый лесной кот. Поджав уши, он ужом протискивается между моими ногами и жмется к входной двери.

— Паршивец! — рычит Юллан, в одной руке у нее жгутом скрученное полотенце. — Я из тебя дерьмо-то вытрясу! Давно пора!..

Кот жалобно мявкает, глядя на меня снизу вверх. Что, теперь уже ты смотришь на меня с мольбой?..

— Юллан, — на пороге показывается Бьорн. — Оставь его. Пусть уходит.

— Нет, ты слышал!.. слышал, что он…

— Слышал. Оставь.

-... ладно. Но только потому, что ты так велел.

Кота выпускают, напоследок хорошо дав ему под зад. Юллан что-то раздраженно бормочет, убирая разбитую посуду, Бьорн помогает ей, пока Кьелл сидит, глядя на свои руки. Наконец он поднимает их, жестко растирает лицо и находит меня взглядом — сжавшись у дверей, я так и не решилась сделать шаг обратно в комнату — и пробует улыбнуться. Получается у него отвратительно.

— Принеси мне совочек, вон тот, из угла… Лест? Ты что, милая? — Юллан рядом, ее обеспокоенное лицо прямо перед моим и почему-то расплывается. Она робко касается, гладит меня по плечу… она что, пытается меня утешить? Она что, не слышала? Не поняла или просто притворяется?

— Не надо…

— Ты чего?

— Не трогай…

— Лест… — она тянется ко мне, и что-то внутри ломается.

— Я сказала, не трогай!..

От собственного визга я сама съеживаюсь, и Юллан отшатывается с испугом. Вот это больше похоже на правду — отвернуться, отвести глаза, сделать вид, что не знаешь меня — чем твоя доброта и нежность. Вот теперь все встало на свои места.

Глядя на меня пристально, Юллан поджимает губы и, внезапно подавшись вперед, рывком притягивает к себе. Стиснув так, как иной мужчина не может, девушка зло хрипит в шею:

— А я все равно буду. Кричи, вырывайся, можешь ухо мне откусить, а я все равно не пущу. Плевать я хотела. Не пущу. Ты моя… ты наша.

Словно в подтверждение слов она сжимает крепче, катятся слова её эхом по телу. Откликаясь на них, холодное и твердое внутри меня дребезжит — и идет тысячами трещин. Все тело делается ватным, ноги не держат, я цепляюсь за обнимающую меня девушку, и она шумно вздыхает с облегчением.

— Вот так, вот умница… сейчас я тебе чаю сделаю, от чая сразу лучше становится… День-то какой, не приведи боги, ну ничего, сейчас отдохнешь, выспишься… ну, тише, тише… тише, маленькая, тише…

2-8

Поздно ночью поднявшись к себе, я не иду дальше двери — медленно опускаюсь на пол, лбом упираясь в колени. Ни единого шага, ни единого движения тело сделать больше не может, словно все связующие нити в нем оборваны. Тихо покачиваясь на волнах усталой тоскливости, я слушаю далекий, едва различимый гул. Кто издает этот звук? Живое ли это существо?

Никто и слова мне не сказал, Юллан порхала вокруг меня весь вечер, все пыталась накормить-напоить, но глоток в горло не шел. Сначала Кьелл, а за ним и Бьорн растворились в сумраке леса, беззвучные и бестелесные. Куда они ушли? Вернутся ли? Как теперь смотреть им в глаза? Вскипевший воздух медленно выходит из груди, оставляя в ней лишь пустоту и холод. Погляди ж ты, успела привыкнуть к их доброте… если сейчас лишусь её, что буду делать? Куда пойду?

Стук в дверь — тихий и робкий — раздается после полуночи, когда от долгого сидения ноги у меня практически отнялись.

— Лестея? Ты не спишь?

Кьелл? Я неловко поднимаюсь и открываю — так и есть, стоит на пороге. Я не знаю, радоваться ли его приходу — или впору захлопнуть дверь и придвинуть к ней комод?

— Ты позволишь?

Я отступаю в сторону, молча впуская его внутрь. Он тоже не уходит далеко от порога — присаживается на скамейку у двери, жестом предлагая тоже самое сделать мне.

— Прости за сегодня, — говорит он, едва я опускаюсь рядом, и прежде чем успеваю удивиться, добавляет:

— Я должен был прогнать его до того, как вы вернетесь.

— Почему? Вы… не ладите?

— Не то что не ладим… Просто он… другой.

Я вспоминаю Юллан и ее лицо, когда она узнала голос.

— Химера?

Мужчина кивает, и я решаюсь уточнить:

— А что значит — химера?

Кьелл запрокидывает голову — в полумраке комнаты, в рассеянном свете одинокой лампы его лицо кажется мне незнакомым.

— У него нет четкой сути. Она у каждого есть, но Аран не такой. Он не только внешнюю форму меняет, но и внутреннюю. Поэтому кажется, что это каждый раз кто-то новый приходит — просто под той же личиной.