Плененная Виканом - Каллия Силвер

Он был твердым везде, где она касалась его: броня, мышцы и просто его огромный размер — все это было непреклонным. И все же тепло струилось сквозь металл, превращая непреклонную поверхность во что-то, на что она могла опереться. Гул под его нагрудной пластиной медленно синхронизировался с ее пульсом.

Она хотела отстраниться из принципа. Тело отказалось двигаться.

— Тебе следует отдохнуть, — тихо сказал он. — Твоя система перекалибруется.

— Ты невыносим, — сказала она без особой силы.

— Да.

Переводчик передал слово без нюансов, но каким-то образом она услышала слабую нотку принятия.

Она уставилась на его маску. На ее гладкие, смертоносные линии, на узкие багровые щели, которые наблюдали за ней с интенсивностью, которая, казалось, никогда не ослабевала. Не было лица, которое можно было прочесть, не было выражения, которое можно было оценить, — только эта нерушимая поверхность и уверенность существа под ней.

Мысль выскользнула прежде, чем она успела ее поймать.

— Почему ты ее не снимешь?

Камень-переводчик на прикроватном столике уловил слова и вернул их в идеальных тонах Викана. Она услышала в них провокацию только после того, как они уже слетели с губ.

— Это, — добавила она, голос стал сухим. — Маска. Если твой яд не убьет меня, то зачем ее носить?

Он не ответил сразу.

На мгновение повисла лишь тихая вибрация его груди, прижатой к ней, слабый шелест ее собственного дыхания, далекое журчание воды из сада за аркой.

Затем он покачал головой один раз, медленно и окончательно.

— Еще не время.

Отказ не был резким. Не был защитным. Просто абсолютным.

— Потому что ты мне не доверяешь? — спросила она.

— Потому что я не доверяю себе, — ответил он.

От этой честности по ней пробежала странная дрожь.

Она хотела высмеять его за это, найти какую-нибудь колкость, чтобы бросить в ответ. Все, на что ее хватило, — это усталый выдох.

Он держал ее, не шевелясь, огромный, твердый и невероятно устойчивый. Никаких попыток погладить ее по волосам, никаких грубых притязаний, никакого давления, кроме того факта, что он был здесь, и она была окутана его присутствием, нравилось ей это или нет.

Тепло в ее теле снова поднялось, не такое яростное, как раньше, но настойчивое, вьющееся в крови, как жидкий огонь. Оно осело внизу живота, в груди, в каждом месте, которое касалось его.

Он сказал, что едва может себя контролировать.

Мысль разворачивалась медленно, обвиваясь вокруг разума, пока веки тяжелели. Что именно это значило? Что он хотел ее? Что его инстинкты распознали ее как нечто, что нужно забрать, удержать, переделать? Что все это станет хуже, прежде чем станет хоть сколько-нибудь похожим на безопасность?

Что со мной будет?

Ее гнев оставался, горячий уголь в груди. Он украл ее с Земли. Он заявил на нее права без разрешения, говорил о ее судьбе так, словно она была активом, подлежащим распределению, а не человеком, чью жизнь разорвали на части.

Она должна ненавидеть его.

Она хотела.

Но ее предательское тело признавало то, как его присутствие успокаивало ее, как мир переставал крениться, когда он был рядом, как боль, паника и дезориентация отступали от рева к низкому, управляемому гулу.

Это не было прощением.

Это не было принятием.

Это было выживание.

Ее мышцы расслабились вопреки воле. Голова плотнее легла на его нагрудную пластину. Ритмичный гул под броней, тепло, сама его непоколебимость тянули ее в сон.

Она ухватилась за последний виток сопротивления, обещая себе, что завтра будет бороться сильнее, что найдет способ обратить все это, чем бы оно ни было, в свою пользу.

Затем жар и истощение взяли свое, и она провалилась в сон в руках опасного, смертоносного инопланетянина, который вырвал ее из жизни, заявил на нее права без согласия, а теперь держал так, словно она была самой естественной вещью в его мире.

Она знала, что должна ненавидеть его. Она хотела.

Но в этот момент, укутанная его невозможной надежностью, она не могла.

Глава 19

Морган спала, прижавшись к нему; ее голова легко покоилась в центре его нагрудной пластины, дыхание согревало бесшовную черную броню, в которую он был закован. Пряди ее волос рассыпались по полированной поверхности, подобно чернилам, ловя слабые отблески туманного света, плывущего из сада за аркой. В его руках она казалась невероятно маленькой — хрупкой, человеческой, мягкой, — и все же она излучала такое присутствие, которое заполняло комнату полнее, чем любой выброс яда или инстинктивная аура.

Киракс отрегулировал калибровку впускных клапанов внутри маски, позволяя лишь малейшему следу ее запаха просочиться внутрь. Это был контролируемый образец — отфильтрованный и достаточно разбавленный, чтобы предотвратить полную физиологическую реакцию.

Даже этого было достаточно.

Ощущение пронеслось сквозь него мгновенно, острое и непосредственное. Жар хлынул по конечностям, воспламеняя спящие каналы, которые он всегда считал недоступными для своего вида. Его член затвердел, упираясь в ограничивающую броню; реакция была настолько внезапной и неоспоримой, что ему пришлось замереть каждым мускулом, чтобы не пошевелиться под ней.

Значит, вот оно — возбуждение.

Не то холодное, отстраненное понимание, которое он почерпнул из записей Саэлори, и не та превращенная в оружие агрессия, которую Виканы испытывали в его отсутствие. Это было ярким, всепоглощающим и странно изысканным: удовольствие без насилия, интенсивность без разрушения. Это поразило его с ясностью, от которой перехватило дыхание, хотя маска и не позволяла дыханию вырваться наружу.

Человеческая женщина пробудила в нем это.

Он позволил ощущению улечься — не чтобы предаться ему, а чтобы понять его. В ее запахе не было резкости, никаких ядовитых компонентов, никаких опасных сигналов, которые вызывали бы безумие у его вида. Напротив, он был теплым, тонким, пронизанным слабейшим намеком на адаптацию к яду. Он резонировал с его физиологией совершенно неожиданным образом… и совершенно правильным.

Его инстинкты были верны.

Морган Холден была не просто совместима. Она была исключительной.

Он изучал ее спящую фигуру, отмечая расслабленное положение рук, мягкий ритм дыхания, слабый румянец, все еще сохраняющийся на коже. Даже без сознания она держалась с неким тихим вызовом; напряжение в ее теле не испарилось, лишь смягчилось. Она была храброй даже во сне; ее упрямая воля пронизывала каждую ее частичку.

Он видел, как она противостояла ему ранее в саду, яростная и дрожащая, но не сломленная. Большинство существ встречали Викана одним лишь ужасом. Она встретила его смесью страха и возмущения, искрой сопротивления, которая отказывалась