Среди чудовищ - Джулия Рут
— Мы на месте.
Его голос — густой и ровный — проносится внутри меня подобно сильному ветру. Я перехватываю корзинку поудобнее, ускоряю шаг и взбираюсь на холм. Ох, ничего себе… когда Юллан говорила про лесное озеро, я представляла себе что-то ненамного крупнее нашей заводи — а тут разлилось до самого горизонта блестящее белое полотно, раскрывая темные ладони берегов навстречу холодному, низкому зимнему небу, затянутому рваной пеленой облаков. Холм под моими ногами плавно уходит вниз, к берегу, где практически не различима граница между льдом и снегом и стоят крохотные каменные домики. На этом просторе свободно гуляет ветер, и лицо практически мгновенно начинает припекать от холода.
— Ну что, идем? Голубые ели, это же… — обращаюсь я к Бьорну, делая шаг, и тут белесый покров под ногами внезапно дергает за щиколотку вниз, со свистом проносится небо перед глазами, и вот я уже лежу на спине у подножья холма вся в облаке снега и наста. Обезумевшее сердце раздулось в груди, заполнив всю ее своим биением, оно отдается в ушах и горле, тяжело лупит в спину, не давая даже дышать. Ох… надо быть… осторожнее…
Не успеваю я подняться, как серое небо заслоняет черная морда. Пес тычется в меня носом, обводит им лицо, шею, гудит у него в груди гулко, словно он сам еще не решил — отругать меня или утешить. Весь он тоже в снегу, вид у него какой-то беспомощно-милый в своем суетливом беспокойстве, и мне отчего-то становится очень-очень смешно и так легко на сердце, как никогда еще не было до этого дня.
— Ну, ну, чего ты? Я в порядке, я в порядке, все хорошо, — потянуться и ласково потрепать за ухом. — Чего ты так испугался? Все, дай я поднимусь… ой!..
Снег под ладонями скользит, едва я пытаюсь опереться, и падать бы снова — но за спину и плечи меня ловит мужчина. Короткий и беззвучный выдох облачком пара срывается с губ, гулко грохочет в голове, будто на нее обрушилось небо. Черная громада надо мной кажется неживой — но эта пульсация в черных глазах и жаркий трепет дыхания подавляют мощью своей жизни, подавляют своей массой. Его огромное сильное тело заслоняет весь мир, сужая его до пылающего пространства между нашими телами. Я смотрю и ничего не вижу, только эти глаза — в них так много несказанного, так тесно и глубоко упрятанного, и сейчас он говорит со мной своим молчанием, и с каждой секундой оно становится все громче и громче.
А потом все заканчивается.
Он слегка отстраняется и легко ставит меня на ноги, словно я ничего не вешу. Отряхивает от снега, не глядя в глаза, подает корзинку, и в сторону от меня отпрыгивает черный пес — впору решить, что все это мне привиделось, что я просто на миг погрузилась в сон. Налетевший порыв ветра срывает с головы капюшон от плаща, ныряет стылостью за шиворот. Где там эти голубые ели? Надо набрать веток для Юллан и поскорее возвращаться домой.
Зимой в лесу очень холодно.
3-8
— Вот здесь поддень и петельку накинь, вот так… Умница...
Венок получается у меня кривой и косой, разваливается, иголками исколоты все руки, особенно ноет под ногтями. Даже не сравнить это убожество с чудом, что сотворила Юллан — но она все равно так искренне меня нахваливает, что даже завидовать ей не получается.
Ей вообще не получается завидовать — особенно с тех пор, как её без конца тошнит от всего подряд. Благо хоть от хвои не мутило, и мы просидели с ней весь вечер, пока у меня не начало что-то получаться.
— Лест, солнышко… — осторожно обращается она ко мне, когда я уже собираюсь к себе. — Ничего не случилось? Ты не заболела?
— Вроде нет… с чего бы?
— Да нет... показалось наверное…
Она провожает меня до порога, напоследок крепко обняв и окутав чутким, ласковым теплом. Вот уж кто настоящее солнышко… прекрасно понимаю Брика, будь я мужчиной, тоже бы на ней женилась. Этот зимний вечер рядом с ней превращается в летний, и по мере удаления от её дома темнота вокруг становится гуще и холоднее. Одна из теней отделяется от остальных и следует за мной, беззвучно и бестелесно. Сегодня это Кьелл — я уже научилась отличать их друг от друга — потому что только от его присутствия у меня покалывает между лопатками.
Я останавливаюсь на подступах дома и, обернувшись, спрашиваю в темноту:
— Почему не покажешься?
Он появляется из ниоткуда, виновато улыбаясь.
— Заметила, да?
— Давно уже.
— Правда? А я так старался…
— Плохо старался, — бурчу я себе под нос и иду дальше. Он идет следом — уже на двух ногах.
…Эта их привычка — то и дело “ходить в тени” — поначалу жутко меня напрягала. Потом я просто привыкла, что незримое присутствие мало чем отличается от зримого, и со временем начала даже отличать знакомых от незнакомых. А потом и среди знакомых стала улавливать отличительные знаки, метки сути — именно она обнажалась в такие минуты. Был еще у них некий “изначальный облик”, но что это и как выглядит, мне почему-то не показывали. Ты испугаешься, Лест. Не надо, солнышко. Не надо тебе смотреть.
Ну, не надо так не надо. Я не настаиваю. Тем более, что страхов мне и без того хватает.
… Они исправно приходят каждую ночь, стоит только закрыть глаза и позволить бездне утащить в свое вечно голодное черное чрево. Канцлер, Балдог и его псы, госпожа Миррон… они ничего не делают, ничего не говорят — стоят вокруг моей кровати, смотрят молча, а я не могу пошевелиться, не могу отвести взор. Так продолжается до самого утра, пока истерзанная кошмаром душа не забирается обратно в тело, такое же измученное и дрожащее в холодном поту. Только единожды я спала крепко — когда в ночь появления Арана Кьелл пришел меня утешить. Он что-то говорил, может, даже что-то делал… я плохо помню, что именно, помню лишь, что рядом с ним было хорошо — и это воспоминание не дает мне покоя. Меня очень тревожит его присутствие — но кошмары тревожат еще больше.
— Ты так дырку скоро протрешь. Отчего спать не ложишься?
Уж кто бы говорил… Я откладываю тряпку, но не оборачиваюсь.
— Скоро закончу.
К счастью, больше Кьелл ничего не спрашивает. Тихонько потрескивает печь, едва слышно постанывает ветер
