За Усами - Джинджелл Вэнди

— А, — сказал Атилас. — На самом деле, мне пришло в голову, что в тени бидулги будет гораздо труднее возродиться, поскольку они скорее полагаются на солнечный свет, чтобы отбрасывать свои собственные тени, из которых они могут появляться.

Ёнву уставилась на него, держа руку на ручке входной двери.

— Именно поэтому ты мне и не нравишься, — беззлобно сказала она и вошла в дом.

Когда Атилас последовал за ней, сбросив свои чары с чувством комфорта, хотя и не совсем возвращения домой, в конце коридора появилась Камелия, очерченная солнечным светом.

— В солнечной комнате есть чайник с чаем, — сказала она. — Я принесу печенье.

Она исчезла в очередном вихре небесно-голубого цвета, сверкнув изящной щиколоткой, украшенной золотым с бирюзой браслетом. Атилас с беспокойством подумал бы, не заметила ли она, как его чары исчезли, если бы она уже не видела, как он был зачарован, пока она кормила его и силовиков чаем с печеньем, не сказав об этом ни слова.

«Это определённо следовало обсудить», — подумал он, не отрывая взгляда от двери, за которой она исчезла.

— Камелия всегда знает, что день выдался трудным, — тихо сказала Ёнву, словно оправдываясь. Она направилась по коридору в сторону солнечной комнаты. — Чай уже заварился и готов к моему возвращению домой. Вот почему я ничего не говорю о том, что она живёт здесь, хотя уверена, что она не должна. И готовая еда.

— Камелия знает очень много, — согласился Атилас, следуя за Ёнву с лёгким, приятным ощущением опасности, пробегающим по его шее и за ухом. — Я должен поговорить с ней о том, насколько важно одно из этих ярких солнечных утр.

К его удивлению, это вызвало у Ёнву лишь грубый смех, когда она вошла в солнечную комнату. Он ожидал, что она, по крайней мере, предупредит его, чтобы он не приближался к Камелии, точно зная, кто и кем он был. На данный момент, оставив этот вопрос без ответа ради общего блага — или, по крайней мере, ради общего блага чая, — Атилас просто последовал за ней в солнечную комнату и обнаружил человеческого мальчика Харроу, сидящего на подоконнике, спиной к солнечному свету. Если бы он не сидел прямо на солнце, его было бы почти не видно; его лицо было замкнутым, а чёрная чёлка скрывала большую часть глаз сегодня, как и вчера. Даже плечи Харроу втянулись внутрь, как будто он постоянно замыкался в себе, и всё тепло в комнате, казалось, постепенно сосредоточилось на этой холодной, съёжившейся фигуре, как будто её кто-то поглощал, пока вся комната не стала зябкой, несмотря на солнечный свет.

Атилас понял бы сгорбленную позу мальчика, если бы Харроу обратил на него внимание, когда Атилас вошёл в комнату — в конце концов, многие люди находили его смутно угрожающим, в нём просыпался инстинкт жертвы перед хищником, — но на лице Харроу не отразилось ничего подобного. Он просто был, как и прежде, замкнут и не реагировал — вместилище всего, что было тёмного и холодного в комнате.

Возможно, чтобы спровоцировать какую-то реакцию, Атилас спросил:

— Надеюсь, мы можем присоединиться к тебе?

Несколько мгновений Харроу беззвучно шевелил губами. Затем, как будто не совсем понял вопрос, он сказал:

— Мест достаточно. Вам нужен ещё один стул?

— Нам не нужны другие места, — резко сказала Ёнву, усаживая Атиласа на ближайший стул.

Слегка возмущённый, но предпочитающий не устраивать нелепой борьбы в солнечной комнате, Атилас позволил себя подтолкнуть и сел без сопротивления. Он сказал с мягким упрёком:

— Могла бы вспомнить о моих старых костях, моя дорогая.

Ёнву, взяв чайную чашку, принюхалась.

— Единственный раз, когда мне придётся вспомнить о твоих старых костях, это если я отрублю тебе несколько конечностей, а ты попытаешься пырнуть меня ими, ачжоши (дяденька — прим. пер.).

— Ты, к сожалению, жестокий ребёнок, — сказал Атилас, испытывая что-то похожее на тоску по дому.

— Не такой уж я и ребёнок, — сказала Ёнву. — Мне уже за сто, как ты смеешь надо мной насмехаться!

— Неужели я так сделал? Прошу прощения, — Атилас заметил, что Харроу слегка отодвинулся и прижался спиной к оконному стеклу.

На его лице по-прежнему ничего не выражалось, но дистанция, которую он создал, какой бы маленькой она ни была, свидетельствовала о том, что у мальчика всё ещё есть какие-то инстинкты, которые ещё не были полностью подавлены.

— Ты, — обратился он к Харроу. — Что ты видишь?

— Кровь, — послушно повторил Харроу.

Некоторое время Атилас молча рассматривал его, пытаясь понять, предложит ли мальчик что-нибудь ещё, но ребёнок, казалось, привык к такому молчанию. Наконец, он сказал:

— Она голубая, — очень мягко.

Глаза Ёнву тут же остановились на Харроу.

— Где ты раньше видел голубую кровь? — спросила она его.

— На стенах и на потолке, — сказал Харроу.

Атилас на мгновение встретился взглядом с Ёнву, прежде чем сказал:

— Прошу прощения?

— В доме моего отца, — добавил Харроу, словно прекрасно понимая, что от него требуют дополнительной информации.

— В твоих снах, — сказала Камелия, появившись в дверях. Она держала в руках маленький изящный поднос из серебра, на котором как раз помещался огромный синий чайник. В ушах у неё болтались огромные прозрачные сердечки из розовой смолы, которые периодически запотевали от пара, поднимавшегося из чайника. — Не забывай, что я тебе говорила...

— Если она на потолке и стенах, то она ненастоящая, — сказал Харроу, словно заучивая наизусть.

— Она реальна только в том случае, если она ещё и на полу.

— Я не слышал о таком правиле, — сказал Атилас, не сводя глаз с Камелии.

— Ты не человек, — сказала она, проходя мимо него с серебряным подносом.

Поднос был пододвинут слишком близко, и Атиласу пришлось приложить немало усилий, чтобы не отпрянуть от его кипящего жара. Он бы многое отдал, чтобы узнать, нарочно ли Камелия это сделала.

— Не человек, — сказал он, зачарованно глядя на неё. — Мне действительно интересно, откуда ты это знаешь! И я удивляюсь… Я удивляюсь, почему ты не сдала меня силовика, когда я сидел на твоей кухне с ложью на лице.

— Если бы я это сделала, у Ёнву не было бы алиби, — сказала Камелия, как будто это был ответ.

Атилас был поражён, обнаружив, что это не так, или, по крайней мере, не полный ответ.

— Ты могла бы сама обеспечить ей алиби, — сказал он. — И всё же ты ждала, пока я войду в дверь, не разрушив чары, чтобы самому обеспечить ей алиби. Затем ты могла бы выдать меня.

— Этот дом —