Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

— Да. Но сумасшедший с безупречным методом и чёткой, неумолимой целью. И с доступом к инструментам, которые мы до конца не понимаем.

Они спустились по лестнице, вышли на улицу. Свет зимнего дня был тусклым, безрадостным, серое небо низко нависало над крышами. Холодный ветерок обдувал лица, не принося свежести, только усиливая ощущение стужи. Вера достала из кармана смятую пачку сигарет, с трудом вытащила одну, закурила. Руки у неё слегка дрожали, и она сделала несколько глубоких затяжек, прежде чем заговорить.

— Что будем делать? — спросила она, выпуская струйку дыма в морозный воздух. — Если это заразно, и если таких, как он, уже несколько... это не просто поиск одного человека. Это карантинная операция.

— Сначала — искать закономерность, — ответил Артём, опираясь на капот машины. Он чувствовал смертельную усталость, но мозг работал, выстраивая логические цепочки. — Все его жертвы, судя по всему, — люди с сильными, неудовлетворёнными, часто невысказанными вслух желаниями. Чаще всего связанными с другими людьми. Любовь, жалость, внимание, месть, признание. Он находит их, выявляет это желание и предлагает «помощь». Нам нужно понять, как он их находит. Канал.

— Через Колодец, — уверенно сказала Вера. — Ты же сам говорил, ваш «МЕЧТАтель» фиксирует все желания, которые туда «сбрасывают», даже те, что не оформлены в записки. Левин, наверняка, имеет доступ к этой базе данных. Или, что более вероятно, у него есть свой, нестандартный способ читать «яркие» всплески в эфире напрямую. Он же художник. Чувствует это, как художник чувствует цвет.

— Возможно, — согласился Артём. — Но база ИИЖ защищена на уровне ядра. Хотя... - он задумался, — он же был практикантом. Изучал систему изнутри. Мог оставить бэкдор, червя, троян. Или просто знать алгоритмы настолько хорошо, что может предсказывать, где вспыхнет следующее «вкусное» желание, по открытым данным. Нужно проверить логи, провести аудит безопасности. Но на это уйдут дни, которых у нас нет.

— А пока он продолжает охоту, — сказала Вера, резко бросив недокуренную сигарету в серый снег. — И с каждым новым «образцом» его коллекция растёт. И его понимание механизмов углубляется. И заразность, возможно, увеличивается. Он учится. Совершенствует штамм.

Они дошли до машины, сели внутрь. Артём завёл мотор, давая двигателю прогреться, но не трогался с места. Он смотрел на панель приборов, на мигающую лампочку давления в шинах, но видел пустые глаза Михеева, его беззубую улыбку и пыльную, мёртвую квартиру.

— Нам нужна помощь, — сказал он наконец, поворачивая ключ зажигания. — Не только техническая, ИТ-шная. Медицинская. Психологическая. Эпидемиологическая, если такая вообще существует для подобных случаев. Если это действительно заразно на пси-уровне... нам нужен протокол сдерживания. Карантин. Выявление контактов.

— Твой институт должен мобилизоваться, — жестко сказала Вера. — Объявить внутреннюю, а лучше внешнюю чрезвычайную ситуацию. Поднять все ресурсы.

— Они не объявят, — устало ответил Артём, выезжая на пустынную улицу. — Пока нет паники в СМИ, пока это единичные, разрозненные случаи «странного поведения». А если мы начнём бить в колокола, поднимать панику... паника как раз и станет тем самым триггером, который ускорит распространение. Страх — тоже сильное желание. И его тоже можно исказить.

— Так что, ждать, пока полгорода сойдёт с ума, повторяя одну и ту же дурацкую мантру? — в голосе Веры снова зазвучали стальные, негнущиеся нотки. — Пока «жалко» или «люблю» или «замети меня» не станет городским лозунгом?

— Нет, — резко сказал Артём, и в его голосе впервые зазвучала не сомневающаяся, а командная интонация. — Мы найдём его. Быстрее, чем он создаст критическую массу. Перехватим инициативу.

Он включил передачу, выехал на более оживлённую улицу. Они ехали молча, каждый погружённый в свои мрачные мысли. За окном проплывали дома, люди, машины — обычный, сонный, предновогодний Хотейск. Который даже не подозревал, что в его теле, в самой его социальной и эмоциональной ткани, уже зреет раковая опухоль искажённых желаний, тихий, невидимый вирус, превращающий людей в пустые оболочки, одержимые одной единственной, выжженной в сознании идеей.

Вдруг Вера сказала, глядя в окно, но обращаясь к нему:

— Морфий чувствует их. Эти искажения. Как он почувствовал того парня на площади. И сегодня... в квартире. Он среагировал. Сильно.

Артём посмотрел на неё, потом на сумку у её ног, откуда доносилось лёгкое, шипящее дыхание.

— И? Что из этого?

— И, может быть, он сможет чувствовать и другие очаги. Других заражённых. Если мы будем рядом с ними. Мы можем искать жертв Левина не по базе данных, не по жалобам, а по... запаху. По тому самому «озоновому похмелью», как ты называешь. Или по специфическому эмоциональному шуму. Он — детектор.

Это была безумная, с точки зрения любого протокола, идея. Использовать нерегистрируемое, нестабильное, потенциально опасное паразитическое существо в качестве биологического детектора аномалий. Нарушение десятка статей Магического Кодекса, Этического регламента и просто здравого смысла.

— Это чертовски рискованно, — сказал Артём, но в его голосе уже не было категоричного отказа, а было тяжёлое раздумье. — Мы не знаем, как это повлияет на него. И на тебя. Контакт с такими искажёнными полями может быть... токсичен. Для вас обоих.

— Всё, что мы делаем последние несколько дней, рискованно, — парировала Вера, поворачиваясь к нему. Её глаза горели в полумраке салона. — Но это может сработать. И сработать быстрее, чем твои компьютеры, твои алгоритмы и твои бюрократические запросы. Мы теряем время, Артём. А он — нет.

Артём молчал, сжимая руль. Он думал о Михееве. О том, как тот сидел в пыльной, мёртвой квартире и повторял одну и ту же фразу, ставшую его эпитафией. О том, что таких, как он, может быть уже не единицы, а десятки. Разбросанные по городу, тихо разрушающиеся, и, возможно, уже заражающие других. И с каждым днём, с каждым новым «сеансом» Кирилла Левина, их число будет расти в геометрической прогрессии. Система ИИЖ, при всей своей мощи, была неповоротливой. Она реагировала на последствия, а не предугадывала угрозы. Им нужен был другой инструмент. Быстрый, нестандартный, возможно, грязный.

— Ладно, — наконец, сквозь зубы, согласился он. — Попробуем. Но только под моим постоянным контролем. И с постоянным мониторингом твоего состояния и состояния... этого твоего компаньона. И если что-то, малейшее что-то пойдёт не так, если он начнёт вести себя странно, или ты...

— Я знаю, — прервала его Вера, и её губы тронула короткая, безрадостная улыбка. — Вы меня заткнёте, упакуете в биоопасный контейнер и упрячете в самый дальний угол вашего архива. До лучших времён. Или навсегда.

Она сказала это беззлобно, как констатацию факта, условия сделки, на которую она согласилась с открытыми глазами.

Они подъехали к зданию ИИЖ. Стеклянная коробка холодно блестела