Демонические наслаждения - Марго Смайт

Киваю, обхватывая кружку руками, чтобы согреть их, и лишь сейчас осознаю, как в комнате холодно.

— Что происходит, если демона не изгнать? Он просто остаётся навсегда? — спрашиваю

— Нет. Демон уходит, когда предписание одержимости исполнено.

Я обдумываю её слова, пока она пьёт чай, громко глотая.

— А если демон по какой-то причине не может исполнить цель одержимости? Он может уйти? Или ему нужно, чтобы его изгнали?

Я изо всех сил стараюсь не зацикливаться на крошечных капельках молочной жидкости, запутавшихся в тонких волосках над её верхней губой и придающих ей слабый намёк на усики.

— Демон никогда не позволит изгнать себя добровольно. Экзорцизм для него мучителен и ослабляет его силу. Если он не может исполнить своё предписание, он либо останется и будет продолжать пытаться, пока носитель не умрёт естественной смертью, либо может отступить через портал, подобный тому, через который он вселился изначально.

— Зеркало, — шепчу я, скорее себе, чем ей.

— Да. Зеркала очень часто служат порталами, потому что так естественно являются дверями в Подземный мир. Они нередко позволяют мельком увидеть план за пределами нашего мира, открывая то, что связывает нас с ним. Некоторые говорят, что они показывают нашу более истинную форму, чем зеркала, которые не были прокляты.

Тишина растягивается между нами на протяжении нескольких диких ударов сердца, грохочущих у меня в ушах.

— Миссис Стаббс, — обращаюсь я к ней, колеблясь. — Я вижу моменты… — я умолкаю.

— Какие моменты? — подталкивает она меня, оживляясь.

— Моменты нежности.

Как розовые бутоны среди переплетения шипов.

— Моменты, подобных которым у нас с Сайласом не было уже много лет, — уточняю я, заметив её растерянное выражение.

Она смотрит на меня с новым интересом, и я чувствую, как краснею и от неуверенной привязанности мгновенно возвращаюсь к презрению к ней.

— Вот что я хочу знать… это Сайлас или это демон? — ненавижу её за то, что она вынуждает меня спрашивать это.

Она слизывает часть своих молочных усиков.

— Трудно сказать. Демон не может сделать ничего, кроме как использовать то, что уже есть в душе человеческого носителя. Делая это, он может сильно усилить это, затмив всё остальное. Он может победить страхи, которые до тех пор стояли на пути. Но без уже присутствующего семени демон никогда не заставил бы розовый куст расцвести.

Я вздрагиваю, потому что она смутно вторит моим прежним мыслям.

— Но, с другой стороны, демон полностью контролирует носителя, когда он активен в нём… — она умолкает, бросая на меня озадаченный взгляд.

— То есть всё в эти моменты — воля демона, — подхватываю мысль, позволяя ей унести меня туда, куда она не осмелилась зайти.

— Это не важно, — говорит она, расправляя плечи. — Мы должны действовать быстро и найти кого-то надёжного, кто нам поверит и правильно проведёт экзорцизм. А до тех пор ты не должна давать Сангрэлю ни единого повода заподозрить, что ты знаешь о его присутствии и…

Я перестаю её слушать. Я уже получила от неё всю информацию, которая мне была нужна, и мне плевать на её непрошеные советы. Я фиксирую взгляд на золотой розе, приколотой к её блузке.

— Какая прелестная брошь! — перебиваю я.

Я, конечно, так не думаю, брошь безвкусная как хуй знает что. Но мне нужно идти, а ничто не заставляет людей перестать трепаться так эффективно, как дать им понять, что ты их не слушаешь, но так, чтобы они не могли открыто на тебя разозлиться. Например, сделать комплимент. Желательно — по поводу чего-то, что имеет для них сентиментальную ценность.

— Спасибо. Она принадлежала моей матери, — говорит Дорогуша Стаббс, деликатно касаясь розы пальцами. — Я надеваю её только по особым случаям, как сегодня, в её день рождения. Ей бы исполнилось девяносто.

Мне едва удаётся сдержаться, чтобы на лице не проступила самодовольная ухмылка.

— Как мило, — говорю с намеренно неискренней улыбкой.

И, как я и рассчитывала, она бормочет что-то о том, что ей нужно идти, моет кружки в маленькой раковине в углу, а затем мы обе направляемся к двери.

— После вас, — говорю я настойчивым тоном, когда мы подходим к вершине той крутой винтовой лестницы, и не двигаюсь с места, пока она не сдаётся и не начинает спускаться по ступеням впереди меня.

Вскоре после этого я мчусь по коридорам, надеясь остаться незамеченной. Я быстро отказываюсь от мысли заглянуть в аптеку на кампусе. Меня наверняка узнают, и слух может дойти до Сайласа. Вместо этого я трусцой возвращаюсь домой, иду срезом через газон, а каблуки вязнут в пропитанной водой земле. Я запрыгиваю в нашу машину и еду прямиком в Кесвик.

Я промёрз до костей к тому времени, как возвращаюсь домой после последней лекции за день, и всё же, едва открыв входную дверь, я замираю на нашем пороге, рассеянно уставившись на растрёпанные бежевые волокна нашего придверного коврика.

«Не входи без вина», гласит надпись чёрным курсивом.

Мы с Роксаной бесконечно спорили из-за этой её покупки. Как обычно, она была глуха к моим протестам о том, что мне нужно иметь возможность приглашать коллег, не испытывая стыда.

Но коврик не причина моей заминки. И нет у меня особого желания продолжать на него пялиться. Нет, дело в запахе. В том абсолютно восхитительном запахе, от которого у меня текут слюнки и урчит в животе.

Бараньи отбивные.

В последний раз Роксана готовила их, когда выяснила, что тайным любовником Мии Кэмпбелл был гинеколог Уилсон, а не я. А до этого мы не ели их как минимум год, с тех пор как она, давя на чувство вины, вынудила меня потратить небольшое состояние на её издательскую затею.

Можно ли меня винить за то, что я задаюсь вопросом, какую мелкую супружескую победу она одержала на этот раз?

Увы, ничего не поделаешь, придётся войти и выяснить.

Не успеваю закрыть за собой дверь, как уже расстёгиваю пальто. В передней невыносимо жарко.

— Дор-рогой! — Роксана марширует мне навстречу, чтобы поприветствовать, в фартуке в красный горошек, повязанном поверх одного из её маленьких чёрных платьев.

Если не считать несколько жёстко прокатанного «р», слово она произносит почти как носитель языка, пусть и с чем-то близким к театральности — преувеличенно британской манерой выражаться, похожей на то, как американские актёры изображают английских персонажей. Когда мы впервые встретились, она так не говорила. Нет, тогда в её акценте была