Демонические наслаждения - Марго Смайт

— Как прошёл твой день? — спрашивает она, пока я вешаю пальто, отворачиваясь от неё, чтобы она не заметила моего возбуждения.

Такое стало происходить всё чаще в последнее время, ещё одна из моих жалоб. Моё тело больше не ощущается моим.

— Ужасно, — отвечаю я. — Кажется, я чем-то заболеваю. Устал. Рассеянный. Наверное, мне придётся лечь после ужина.

Тем временем я избавляюсь от эрекции, заставляя себя думать о Беатрис Стаббс, о её тугом пучке тонких мышино-русых волос и морщинах на сухой коже.

— Ох, конечно, милый.

Она говорит это достаточно ласково, но в её голосе есть едва уловимый оттенок снисхождения. Она думает, что я преувеличиваю свои симптомы?

Не знаю, но что-то в том, как она на меня смотрит, тревожит меня, даже если я не могу объяснить почему именно. Я всё ещё пытаюсь это понять, когда позволяю ей вести меня к столу, взяв под локоть. Послушно опускаюсь в мягкое, обитое тканью кресло.

— Как насчёт чашечки чая? — предлагает она с улыбкой, которая ни капли меня не успокаивает.

Но потом я чувствую вину, потому что в чём я её вообще подозреваю? Мне нужно взять себя в руки.

— Замечательная идея, любовь моя, — говорю я. — Спасибо.

Наблюдаю, как Роксана хлопочет на кухне, и замечаю, что она, должно быть, уже вскипятила воду до того, как я вошёл, потому что она наливает её, дымящуюся, в приготовленную кружку. Кладёт чайный пакетик, прижимая его чайной ложечкой, затем достаёт молоко из холодильника и щедро плескает в мой чай, как я люблю. Она выбрасывает пустую пластиковую бутылку, не утруждая себя тем, чтобы отделить её от не перерабатываемого мусора.

Ставит передо мной чай, и я с благодарностью делаю несколько глотков, пока она приносит блюдо с картофельным пюре и поднос с бараньими отбивными.

— Без овощей? — приподнимаю брови над краем кружки, жалея о своих словах в ту же секунду, как они срываются с моих губ.

Я готовлюсь к её злости так же, как готовился бы к физическому удару, сутуля плечи и напрягая ноющие мышцы.

Но её не последовало.

Роксана лишь натянуто улыбается, усаживаясь с большим бокалом вина в руке.

— Не сегодня, — говорит она чуть слишком бодро. — Не обязательно всё время есть как кролики.

— Хех, — неловко усмехаюсь.

Я делаю ещё один большой глоток, затем накладываю себе еды, и мы оба едим молча. Что меня беспокоит, потому что обычно она пилит меня за то, что я не разговариваю с ней за ужином, каким бы я ни был уставшим, как бы нам ни о чем было говорить. Нет, она всегда настаивает, чтобы я говорил ради самого «говорения», хотя бы о погоде. Но сегодня вечером она молчит и, похоже, вполне довольна тем, что большими глотками пьёт своё красное вино, сопровождая его самыми крошечными кусочками еды.

Определённо что-то не так. Вот только бы понять, что именно.

РОКСАНА

Вкус вина густой и пряный на языке, когда я катаю его во рту, и представляю, как оно окрашивает мои зубы. Неважно, для этого и существует отбеливание. Жёлтые зубы куда проще исправить, чем лишний вес от слишком большого количества калорий. А в вине их и так немало, так что мне нужно быть осторожнее с тем, сколько я ем. Я накалываю вилкой маленький кусочек баранины, и из него сочатся жирные соки. Кладу вилку, мясо всё ещё насажено на неё, и делаю ещё глоток.

Я наблюдаю, как Сайлас начинает покачиваться на месте, едва обращая внимание на еду на своей тарелке. Его дыхание становится сбивчивым и громче. Хотелось бы, чтобы я включила музыку, чтобы мне не пришлось это слушать. Он поднимает на меня взгляд, между его бровями залегает складка подозрения. Но, прежде чем он успевает облечь это в слова, его лицо замирает, неподвижное, как каменная глыба, и такое же бесстрастное. А затем его глаза меняются, резче, чем я ожидала: радужки темнеют и расширяются. Преображение разительное, и не только в глазах, но и во всём его облике, который теперь словно рассечён жёсткими линиями и высечен злонамеренной усмешкой.

— Это ты, — приветствую я его. — Это правда ты.

И теперь, когда я вижу его таким, какой он есть, я не понимаю, как могла не увидеть его раньше. Он может выглядеть как Сайлас, но его присутствие куда больше. Будто он высасывает из комнаты весь кислород. Будто он видит до костного мозга. И теперь я знаю: нет на свете места, где я могла бы от него спрятаться.

— Я должен был догадаться, что здесь мне не придётся иметь дело со скептиком, — его голос мягкий, но оглушительный.

— Я хотела поговорить, — начинаю я чуть запыхавшись, перекатывая ножку бокала между пальцами. — И поскольку можно быть уверенной, что Сайлас никогда не откажется от чашки чая, я подмешала в молоко мои обезболивающие из дома. Из Румынии, то есть. Ну, знаешь, те, которые ты… ну, Сайлас… говорил, такие сильные, что от них ему становилось совсем дурманно. Ты это знаешь? Ты знаешь его воспоминания?

Поднимая на него взгляд с любопытством, я замечаю, что он сидит не так, как сидел бы Сайлас. Различие тонкое, но оно есть: плечи расправлены на всю ширину, спина идеально прямая, вся поза — уверенная и царственная. Под стать Барону Костей.

Видя его таким, я понимаю, что сжалась в кресле, словно готовая в любой момент сорваться и сбежать, подсознательно ожидая, что он вот-вот на меня бросится. И хотя теперь я знаю, что у меня уже было с ним много разговоров, что я лежала с ним в постели и отдавалась ему телом и душой, мой разум всё равно отвергает саму мысль о безопасности рядом с тем, чьё имя навсегда связано с ужасом.

— Да. Я знаю его вдоль и поперёк. В его теле и разуме нет ни одного уголка, который был бы для меня тайной.

Его выражение мягкое, словно он понимает, что я его боюсь, и не хочет пугать меня ещё сильнее. Он совершенно неподвижен, неподвижнее, чем вообще может быть человек. Он почти не моргает, и его взгляд ни на секунду не отрывается от моего лица.

— Дорогуша Стаббс считает, что я должна прикидываться дурочкой перед тобой. Но какого хрена я должна её слушать? — тараторю я, сердце разгоняется, а ладони