Среди чудовищ - Джулия Рут

— Да. Очень красиво.

… А уже следующим утром мы узнаем — разделяющая лес река замерзла, и на нашей половине видели людей.

5-2

— Когда вы вернетесь? К вечеру?

-...

— Ну хотя бы завтра утром?

— Прости, солнышко…

Кьелл смотрит на меня виновато — как будто лично повинен в сильных морозах.

— Ладно… будь осторожен.

Понимание ситуации и всего ее ужаса приходило толчками — словно шаг за шагом проваливаешься в холодную воду. Вот вроде бы по колено, а спустя миг вода достает до горла и дышать становится невыносимо. Когда спешно ушедший Бьорн не вернулся к ночи, а затем и к утру, когда начал молча собираться Кьелл — тогда я поняла, что случилось что-то из ряда вон. Он вкратце объяснил, что к чем — но это было уже излишне.

Люди осмелились перейти границу — видать, холодная зима пересилила страх перед чудовищами. Перешли черту, которую веками не переходили, и увидели край непуганой дичи, нетронутых деревьев. Как бы ни были страшны хищные звери, людей много, у них есть ружья и порох. Можно конечно надеяться на силу и защиту лесных богов… вот только уже звучат топоры и слышны первые выстрелы.

А большинство жителей леса не выбирают форму человека.

— Переночуй сегодня с Юл, если не вернемся.

— Да… да, конечно.

От беспокойства голова сделалась словно обложенной и гудела сотнями мыслей. Мысли эти жалили, все тело пропитывали ядом, и оно непослушное становилось, тяжелое, горячее, словно в лихорадке. Взявшись за шитье, я оставляла неоконченным стежок и бежала к окну — вдруг кто-то идет с новостями? Практически все мужчины ушли к реке, и все поселение замерло в ожидании их возвращения. Что они там делают? Как прогонят людей? А если кто-то пострадает? Если пострадает…

Я прокалываю палец и смотрю на каплю крови, как она срывается и портит шитье. Надо скорее застирать, пока не присохла… Тянущая боль внизу живота — от тревоги и ожидания, что насквозь протянулось стеблями шиповника. Скорей бы… скорей бы уже вернулись…

Мне снова мерещится за окном движение, я подскакиваю — и чувствую практически забытое, горячее и влажное скольжение по бедру. Да быть… не может…

… Ну хоть чего-то я дождалась.

...

— Пойдет такой?

— Да, спасибо.

— Сейчас еще воды теплой дам… как себя чувствуешь?

-... сносно.

Юллан старается изо всех сил — получается у нее плохо, я все равно вижу следы тревоги в каждом ее движении. Как она перебирает отрезы ткани, как заправляет волосы за уши, как перекладывает вещи с места на место, словно не помня, где их место, словно свое собственное в пространстве не может никак отыскать. Как избегает прямого взгляда, все отводит его в сторону… Я протягиваю руку и ловлю ее ладонь. Она у нее влажная и немного дрожит.

— Юл…

— Да?

-... Я очень боюсь.

Она наконец перестает вымученно улыбаться и сжимает мою руку в ответ.

— Знаю, малышка. Я тоже.

Мы ложимся спать вместе и засыпаем в обнимку. Сквозь тревожный полусон я слышу, как несколько раз Юллан встает и ходит туда-сюда по комнате, что-то бормоча и напевая. Возвращаясь в постель, она приносит с собой зябкую прохладу и дрожь. Обнимая ее за живот, я вспоминаю колыбельную, что она пела своему ребенку. Если… если позвать оленьего бога снова… может, он сможет остановить людей?.. может, тогда никто не пострадает?..

5-3

— Я ненадолго отлучусь, ладно?

— Да, конечно…

Девушка переплетает солому, взгляд её, мазнувший по моему лицу, практически лишен осмысленности. Шел пятый день, а с границы по-прежнему не было вестей.

Я выхожу из дома, и высокое небо практически оглушает меня лавиной солнечного света, подавляет тяжестью обледеневшего воздуха. Шаг за шагом, все дальше и дальше от дома, и темным шлейфом по снегу за мной тянется весь накопленный страх и сомнения. Далеко с таким грузом не уйти, тем более когда снег такой легкий и пористый. Я все равно иду — долго и упрямо перемешиваю его ногами, пока гудение в них не заглушает гудение далеких небес. До капища сил дойти не хватает — я останавливаюсь на полянке за источником. Отчего-то в голове и на языке страшная тяжесть, словно все это огромное синее небо держится на моей макушке, и стоит её опустить — и оно раздавит сосны, раздавит землю. О чем просить? Чтобы люди… что? исчезли? чтобы лед на реке растаял? чтобы никто не умер?.. Так, хватит.

Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, перебираю в памяти все песни, что успела запомнить, и ни одна не кажется мне подходящей. С трудом, но я все же вспоминаю — печальную и тихую, что лишь однажды при мне напевала Юллан, тоскуя о чем-то ей одной ведомом.

— Волки в час ночной поры бродят стаями вокруг… олени мчат, кругом обрыв, где ты, милый друг?..

Пение вырывается из горла осколками слов, срываясь с непослушного языка высоко и некрасиво. С каждым тактом, с каждой секундой мне все яснее и страшнее делается, потому что не происходит ровным счетом ничего — ни дуновения ветра, ни касания, ни тем более божественного присутствия. От этого горло сводит и сжимается, и без того тонкая нить голоса прерывается. Нет… нельзя останавливаться… нельзя замолкать, ведь иначе это все тем более лишено будет смысла… Голос дрожит все сильнее, словно сам собой делается тише, когда внезапно ухает крыльями огромная птица — и от неожиданности песня обрывается и мгновенно растворяется в тишине леса.

Остановись.

Я медленно оседаю в снег под тяжестью собственного тела, смотрю на руки — багровые от холода. Никогда не думала, что способна испытывать такой холод… что такой холод вообще может существовать в этом мире. Надо… надо возвращаться… нет смысла и дальше сидеть тут в снегу. Сколько не дери горло — никто ко мне сегодня не явится.

Дорога назад погружается в туман слепого и беззвучного отчаяния. Снег ли не дает мне сделать шаг?.. проваливаясь в него по колено, а кажется — с головой, я не помня себя добираюсь до дома Юллан. Там, мазнув взглядом по округе, я натыкаюсь на знакомую женскую фигуру вдалеке и останавливаюсь.

Мейлс? Да, точно она, не узнать её трудно. Наверное, приходила Юллан навестить… За её спиной еще один силуэт, и туман вокруг меня вскипает, когда я понимаю — силуэт мужской. Кто-то черноволосый, неужели Рикан? Он вернулся? Может, он