Подарок для Императора - Алиша Михайлова

— Нет, — выдохнула я, не ослабляя хватки. — Я проверяю, насколько толстая у этого тигра шкура. И сколько понадобится царапин, чтобы ты зашипел.

Его пальцы слегка сжали мою шею — предупреждающе.

— Осторожнее, кошечка. Некоторые тигры сначала играют с добычей..., — он наклонился так близко, что наше дыхание почти слилось воедино, — А потом разрывают на части.

— Отлично! — я оскалилась. — А я обожаю разрывать ожидания. Особенно мужские.

Воздух сгустился до состояния взрывчатки. Где-то упала последняя капля воска с свечи. А Аррион все не двигался, изучая мое лицо с видом гурмана перед изысканным блюдом.

— Кто ты такая? Настоящее имя. Откуда.

Его хватка на моей шее ослабла, превратившись в странный, почти ласковый охват. Мои пальцы в ответ всё так же впивались в его запястье, но уже не чтобы отбросить, а чтобы почувствовать — ощутить под кожей твёрдый ритм его крови, скрытую мощь, которую он сдерживал, и ту же настороженную близость, что висела в воздухе между нами.

— Юля. Юлия, если по паспорту, — выдохнула я, не отводя взгляда. — А в остальном... я просто умею драться. Очень хорошо.

— Драться? — он фыркнул, и его дыхание коснулось моих губ. — Кулаками? Примитивно. Грубая сила.

— Зато честно, — ухмыльнулась я. — В отличие от магии. Или от того, чтобы прижимать женщину к кровати без её согласия.

Тишина в покоях стала густой и тягучей. Аррион не шевелился, но его взгляд жил собственной жизнью: он скользил по моей коже, тяжёлый и пронзительный, будто пытался прощупать каждый изгиб, отыскать малейшую трещину в броне. В этом молчании читалось невысказанное: он изучал, оценивал, искал уязвимые точки — не спеша, методично, точно зная, что время теперь принадлежит ему.

— Я мог бы заставить тебя говорить, — прошептал Аррион, — Один жест — и твой разум будет у моих ног.

Сердце ёкнуло, отдавая в виски короткой, панической дробью. Магия. Вот оно, его настоящее оружие. Но я не из тех, кто пасует перед угрозами, даже магическими. Я посмотрела ему прямо в глаза, в эти бездонные карие колодцы, и поставила на кон все свое наглое отчаяние.

— Попробуй. Только не удивляйся, если после этого твои мысли будут подпрыгивать в такт моему апперкоту.

Его губы дрогнули в едва уловимой улыбке. Не доброй — опасной и одобрительной одновременно. Казалось, воздух вокруг нас зарядился статикой перед грозой.

Внезапно его хватка ослабла. Но вместо того чтобы отстраниться, его свободная рука нашла мою — ту, что все еще сжимала его запястье, и силой, но без резкости, отвела ее в сторону. Его пальцы сплелись с моими, прижав мою ладонь к шелку, а его большой палец, грубый и горячий, медленно, почти с нежностью, провел по сбитой костяшке, прижимая мою руку к постели. Это прикосновение, странное и неуместное в данной ситуации, обожгло сильнее, чем любой удар.

— Ты останешься здесь — до тех пор, пока я не решу, что с тобой делать, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, в котором, однако, таилась недвусмысленная угроза. — Но запомни одно: ты не гостья в этих стенах. Ты — мой гриф. И я ещё не решил, стоит ли тебя приручать... или лучше сломать.

Он приподнялся, слегка ослабив давление, но по‑прежнему нависал надо мной, заполняя собой всё пространство — словно сама тень его власти простиралась вокруг, не оставляя места для бегства.

— Ошибаешься, — выпалила я, чувствуя, как горит кожа там, где он касался меня. — Я не гриф. Я — твой личный кошмар. И, кажется, тебе начинает нравиться, как я царапаюсь.

Аррион медленно, словно против собственной воли, поднялся с кровати и выпрямился во весь рост. Теперь он смотрел на меня сверху вниз — властный, неумолимый, с этой едва уловимой, опасной тенью улыбки на губах.

— Может быть, — произнёс он неспешно, взвешивая каждое слово. — Но ночные кошмары всегда заканчиваются с рассветом. А рассвет… наступает лишь по моей воле.

С этими словами он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, но абсолютным щелчком, словно захлопнулась крышка гроба моей прежней жизни.

Тишина обрушилась мгновенно — густая, осязаемая, наполненная эхом его шагов, уже растворившихся в коридоре. В этой тишине я осталась одна со своими мыслями, которые метались, как птицы в клетке.

А потом на меня обрушился запах — его запах. Тёплое дерево, горьковатый дым, тягучий тёмный мёд и что‑то ещё — острое, колючее, неуловимое… магия, навсегда въевшаяся в кожу. Лёгкий шлейф вина. И моё собственное дыхание — предательски учащённое, рваное, выдающее волнение.

Он ушёл, но его присутствие не спешило покинуть это пространство. Оно всё ещё витало в воздухе, окутывая меня невидимой сетью воспоминаний, цепляясь за каждую тень, за каждый угол, словно отказываясь отпускать.

Я лежала на смятом шелке, вжавшись в матрас, и слушала, как сердце колотится о рёбра, будто хочет вырваться наружу. Тук-тук-тук. «Сломать. Приручить». Эгоистичный, самовлюблённый индюк. Обращался со мной, как с опасной диковинкой. И от этого осознания внутри поднималась волна протеста — я не диковинка. Не игрушка. Не объект для экспериментов.

«Ладно, Юль, — прошипела я в пустоту. — Сидеть и трястись — не наш метод. Наш метод — драться. Значит, надо готовиться к драке».

С силой пнув ногой шелковое покрывало, я спрыгнула с кровати. Адреналин всё ещё гудел в крови, требуя выхода. «Личный кошмар», — повторила я про себя, начиная метаться по комнате. Пусть он не спит. Пусть ему снится моя улыбка перед левым прямым.

Но злость — плохой советчик. Её нужно обуздать, направить в нужное русло. Я резко остановилась и сделала несколько резких, коротких ударов в воздух — джебы, хуки, апперкот. Мышцы, привыкшие к дисциплине, ответили чёткими, выверенными движениями.

«Всё под контролем, — говорило мне тело. — Мы умеем это. Мы делали это тысячу раз». Но мозг парировал: «Ты никогда не делала это в другом мире, против магии, в пеньюаре и босиком».

План. Нужен был чертов план. Первым делом — осмотр поля боя, то есть моей позолоченной тюрьмы.

Я отшвырнула в сторону присланное