Израненные альфы - Ленор Роузвуд
Затем она оседает, и я ловлю ее до того, как она ударится о пол. Она такая, блядь, маленькая и мягкая в моих руках; вся эта дерзость и ярость, завернутые в слой защитной стали, превратились в мертвый груз. Я прижимаю ее к груди, одной рукой поддерживая голову, пока другая гладит ее серебряные волосы.
— Вот так. Вот моя хорошая девочка, — шепчу я ей в волосы, слова вырываются не подумав.
Она полностью обмякает, и на одно ужасающее мгновение я думаю, что сломал ее больше, чем она уже была. Но нет, она дышит, просто… отключилась. Вырубилась от стресса или от силы моего приказа, или от того и другого.
Ворон хватает пистолет, в то время как Николай и Рыцарь бросаются к нам, толпясь вокруг.
Я ожидаю увидеть страх и беспокойство на лице Ворона. Парень одержим. Клинически. Что до Рыцаря, он — чистая одержимая преданность в почти человеческой форме. Николай, однако…
Его взгляд встречается с моим на мгновение, и я нахожу в нем ту же тревожную комбинацию эмоций, которую чувствую сейчас сам, наряду с последней чертовой вещью, которую я ожидал. Благодарность.
Мы не можем вернуться к перестрелкам друг с другом достаточно быстро, на мой вкус.
— Она в порядке? — требует ответа Ворон, его руки подергиваются, словно он хочет коснуться ее, но не знает куда. Не знает, не рассыплется ли она.
— Хоть что-то из этого выглядело для тебя как «в порядке»? — ворчу я, поднимая Козиму на руки и вставая. Она ничего не весит, просто сверток шелка и травм, которому мы позволили втянуть нас всех в это дерьмо. — Это дерьмо зашло достаточно далеко. Мы сворачиваем миссию, убираемся нахер с этого поезда и находим самую далекую, самую темную нору, чтобы забиться туда с нашей омегой, пока все это не уляжется.
Наша омега.
Слова рикошетят в моем черепе, как настоящая пуля, которая, черт возьми, могла бы оказаться там, если бы все пошло наперекосяк.
Когда, блядь, я начал так думать?
Прежде чем кто-либо успевает возразить или призвать меня к ответу — а я вижу, что Николай и Ворон оба готовятся сделать каждую из этих вещей соответственно — поезд качается на рельсах, и хаос вспыхивает снаружи нашего вагона. Голоса, кричащие на сурхиирском, звук бегущих ног, эхом разносящийся по дальним вагонам, металл, скрежещущий о металл.
— Что это, черт возьми, было? — рявкает Николай, двигаясь к двери.
Чума посмеивается; звук темный и довольный, несмотря на его шаткое положение.
— Это и есть то «слишком поздно», о котором я вас предупреждал.
Ворон уже движется, пистолет в руке, направляясь к двери. Я хочу схватить его, вбить в него немного здравого смысла, но мои руки заняты бессознательной омегой, а мое терпение на исходе.
— Что ты, черт возьми, творишь? — рычу я.
— Посмотрю, — говорит он, словно это самая разумная вещь в мире. — Прикрой меня.
— Прикрыть тебя? — ревет Николай, тянясь к нему. — Ты, суицидальный мелкий…
Полагаю, я не единственный, кто обременен заботой о том, живут два человека или умирают, в конце концов. Обычно я был бы в восторге, обнаружив, что у моего заклятого врага есть одна слабость, не говоря уже о двух.
Если бы мы случайно не разделяли их.
Мы оба ругаемся, когда Ворон ускользает прямо из его досягаемости, как дым, распахивая дверь и высовываясь на ветер. Его золотистые волосы дико развеваются вокруг лица, когда он всматривается между вагонами, и я вижу, как расширяются его глаза.
— Дерьмо…
Николай дергает его назад как раз в тот момент, когда пуля со свистом проносится мимо, вонзаясь в дверной косяк ровно там, где секунду назад была голова Ворона. У ублюдка шестое чувство, надо отдать ему должное. И, полагаю, теперь я обязан ему жизнью, или почти.
Блядь.
— У нас гости, — бормочет Ворон, его обычное спокойствие потрепано по краям. Я видел его под вражеским огнем раньше, хладнокровным и собранным, но это другое.
Мы не привыкли к тому, что нам есть что защищать.
Николай захлопывает дверь, металл стонет под его хваткой.
— Сын гребаного дерьмоеда, — шипит он. — Нам нужно убираться с этого поезда.
— Это армия? — спрашиваю я, перехватывая Козиму поудобнее, чтобы перезарядить пистолет.
— Хуже, — говорит Николай, его взгляд темнеет. — Это гребаные Призраки.
Прежде чем кто-либо успевает ответить, раздается мощный удар по крыше над нами. Весь вагон содрогается, а затем слышится звук разрываемого металла, словно кто-то вскрывает крышу, как консервную банку.
Рыцарь ревет в ответ, звук первобытный и яростный. Он встает между нами и тем, что там наверху, когти выпущены и готовы рвать плоть и кости.
Я, блядь, надеюсь, что эта штука на крыше сделана из плоти и костей.
— Что теперь? — стонет Ворон, в раздражении запуская руку в свои золотистые волосы.
Смешок Чумы превращается в полноценный хохот, такой, от которого хочется ударить кого-то, просто чтобы это прекратилось.
— Это Призрак, — говорит он, темное веселье сочится из каждого слова. — Точно по расписанию.
Глава 25
РЫЦАРЬ
Металл рвётся сверху.
Визг — крыша сдирается, как кожа с кости.
Врывается холодный воздух.
И потом.
Он.
Другой.
Сломанный.
Монстр.
Как я.
Призрак падает в пролом, приземляется в присед.
Белый шарф на нижней части лица.
Под тканью всё равно видно чудовище.
Вспышка острых зубов.
Обнажённая мышца.
Помню его.
Лаборатория.
Его ярость.
Но сейчас иначе.
Голубые глаза не дикие.
Собранные.
Целенаправленные.
Смотрит на меня так, будто знает что-то.
Будто хочет что-то.
Мне всё равно.
Он между мной и Луной.
Этого достаточно.
Бросаюсь.
Мы сталкиваемся, как горы.
Он сильнее, чем раньше.
Не истощён.
Хорошо.
Честно.
Мы врезаемся в стену вагона.
Металл гнётся.
Свет вспыхивает.
Уже в другом вагоне.
Ещё одна стена.
Ещё вагон.
Он разворачивается.
Использует инерцию.
Швыряет меня.
Ловлю равновесие.
Когти режут пол.
Рычание растёт в груди.
Но он не атакует снова.
Стоит.
Смотрит.
И делает странное.
Двигает руками.
Не как в бою.
Другие движения.
Жесты.
На себя.
На меня.
Голубые глаза просят.
Без звериной ярости.
Что он делает?
Почему не атакует?
Не понимаю.
И не важно.
Снова бросаюсь.
Мы сцепляемся.
Силы равны.
Но между ударами — снова жесты.
Он пытается…
Что?
Общаться?
Зачем?
Нам не нужны слова.
Мы говорим насилием.
Поезд трясёт.
Взрыв.
Кто-то орёт.
Пахнет виски.
Громкий альфа на коне.
У него ракетница.
Он заряжает.
— Верните мне моего мужа, ублюдки!
Выстрел.
Взрыв.
Уши звенят.
Дым.
Призрак пользуется моментом.
Швыряет меня к окну.
Ловлю
