Израненные альфы - Ленор Роузвуд

— И? — бросаю я вызов. — Ты явно никогда не был в сложных отношениях.

— Чума не по части чувств, — услужливо кричит снизу Виски; его голос напряжен, за ним следует хрип, словно Николай только что ударил его под дых.

Взгляд Чумы мог бы сдирать краску, но он не сводит с меня глаз; нож все еще зажат в его руке, готовый к броску, даже если у меня сейчас явное преимущество.

— На чьей ты стороне?

Виски ухмыляется, нераскаявшийся.

— На твоей, любовь моя. Всегда. Но ты все равно эмоционально…

— Страдаешь запором? — подсказываю я.

Я вижу, как пальцы Виски щелкают в воздухе прямо над краем обрыва.

— Да! Именно это слово.

— Это, блядь, невероятно, — бормочет Чума, выглядя так, словно ставит под сомнение каждый жизненный выбор, приведший его к этому моменту. — Это безусловно самая безрассудная, безумная, бессмысленная затея, которую я когда-либо…

Рев обрывает его слова. Звериный, яростный и мучительно знакомый. Он эхом отскакивает от стен каньона — первобытная ярость, обретшая голос.

Рыцарь.

Мое сердце подпрыгивает, даже когда беспокойство захлестывает меня. Он жив. Конечно, он жив. Ничто, кроме полного уничтожения, не могло бы остановить его. А это значит, что он придет за Козимой, даже если ему придется разорвать мир на части, чтобы сделать это.

Даже если ему придется пройти через всех нас

Глава 27

ГЕО

Этот тупоголовый пацан все еще в поезде.

Я жестко приземляюсь; песок взлетает вокруг меня, когда я перекатываюсь, чтобы смягчить удар. Колено вопит в протесте. Ножевая рана от того ублюдка Чумы станет проблемой. Но я уже разворачиваюсь, наблюдая, как поезд проносится мимо нас с этим златовласым идиотом внутри.

— Ах ты мелкий… — слова застревают у меня в горле, когда реальность врезается в меня сильнее, чем приземление.

Ворон не прыгнул.

Этот упрямый, безрассудный, красивый гребаный кретин остался в этой смертельной ловушке с Рыцарем и какими бы там еще психопатами, разрывающими его изнутри. Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони достаточно сильно, чтобы пустить кровь.

— О чем, блядь, он думает? — рычу я, делая шаг к стремительно удаляющемуся поезду, игнорируя то, как кричит мое колено. Рациональная часть моего мозга знает, что это бессмысленно — я не могу догнать гребаный поезд пешком, — но рациональное мышление сейчас явно не у руля.

Николай приземляется неподалеку с противной грацией для человека его габаритов, прижимая Козиму к груди. Даже посреди этого пиздеца он умудряется закрыть ее от худшего удара, принимая основную тяжесть на себя. Вид ее все еще бессознательного тела, серебряные волосы, рассыпанные по его рукам, заставляет что-то сжаться у меня в животе.

Она в отключке из-за меня. Потому что я использовал свой Приказ на ней, словно она была просто очередным головорезом, которого нужно приструнить. Воспоминание о том, как она боролась против моей команды — те секунды сопротивления, на которые никто другой никогда не был способен — прокручивается в моей голове на повторе. Физически она в большей безопасности, но неизвестно, было ли этого достаточно, чтобы обрушить и без того хрупкий карточный домик ее психики.

Но я не могу думать об этом сейчас. Не тогда, когда…

Взрыв разрывает воздух, словно конец света.

И, насколько я знаю, часть моего мира действительно рухнула.

В одну секунду поезд на месте, металл визжит о рельсы, опасно накреняясь. В следующую — этот огромный альфа-Призрак на белой лошади, из всех вещей, выпускает еще одну ракету из установки на плече. Огромный огненный шар вырывается откуда-то из средних вагонов, именно там, где, как я знаю, находится Ворон; сила взрыва видна даже отсюда. Звук ударяет ударом сердца позже — глубокий, пробирающий до костей рокот, сотрясающий землю под ногами.

— ВОРОН!

Имя вырывается из моего горла, сырое и отчаянное, так, как я не слышал от себя годами. Может быть, никогда. Я уже двигаюсь, ноги колотят по песку, пока я бегу к инферно.

Он был там. Мой мальчик был в этом гребаном металлическом гробу, когда он…

Сильная рука смыкается на моем плече, дергая меня и останавливая так резко, что я едва не вывихиваю плечо. Я разворачиваюсь, готовый разорвать того, кто это сделал, голыми руками, и оказываюсь лицом к лицу с Николаем.

— Отпусти меня, — реву я, пытаясь вырваться. — Я должен…

— Ты должен взять ее и убираться отсюда нахер, — обрывает он меня, его единственный здоровый глаз пылает с интенсивностью, соответствующей моей собственной. — Я найду Ворона.

Слова не укладываются в голове. Не могут уложиться. Потому что принять их — значит принять, что я должен просто уйти, пока Ворон может быть…

— Откуда ты, блядь, знаешь, что он жив? — вопрос выходит сломленным, отчаянным. Ничего общего с контролируемым фасадом, который я совершенствовал десятилетиями.

Желваки Николая ходят — верный признак того, что он борется с собственными демонами.

— Я просто, блядь, знаю, — рычит он, и в его голосе есть что-то, какая-то уверенность, которая прорезает мою панику, как ржавое лезвие.

Мы стоим там, застыв в противостоянии. Два альфы, которые годами пытались убить друг друга, внезапно объединенные двумя людьми, сумевшими пробиться сквозь нашу броню. Ирония не ускользает от меня, но у меня нет времени послать ее нахер.

Мой глаз метнулся к Козиме, все еще без сознания в его руках. Затем обратно к горящему, частично сошедшему с рельсов поезду вдалеке. Каждый инстинкт кричит мне бежать за Вороном, прорываться через этот искореженный металл, пока я не найду его. Но Николай прав, будь он проклят. Кто-то должен доставить ее в безопасное место, а с моим раздолбанным коленом от меня будет мало толку в поисково-спасательной операции. Это то, чего хотел бы Ворон.

И это то, что нужно Козиме.

— Верни. Его. Назад, — рычу я; слова ощущаются как стекло в горле.

Что-то меняется в выражении лица Николая. Понимание, может быть. Или признание того, чего мне стоит эта уступка.

— Сохрани ее в безопасности, — парирует он, уже передавая обмякшее тело Козимы мне на руки.

Она устраивается у меня на груди, теплая, мягкая и настоящая; это успокаивает мои истрепанные нервы ровно настолько, чтобы я мог мыслить ясно, даже когда мой мир сходит с оси. Я поправляю хватку, осторожно поддерживая ее голову, и заставляю себя отвернуться от горящего поезда.

Прочь от Ворона.

Годы. Гребаные годы я держал всех на расстоянии вытянутой руки, следя за тем, чтобы мне никогда не было дела до кого-то настолько, чтобы это имело