Израненные альфы - Ленор Роузвуд

Её глаза темнеют так, что становится ясно — она прекрасно понимает «почему» без лишних уточнений. Видимо, даже омега королевских кровей остается омегой.

— Что касается того, как я встретила Азраэля, — продолжаю я, чувствуя себя слишком неуютно из-за этой уязвимости, чтобы задерживаться в ней с незнакомкой, какой бы доброй она ни была. — Он был одним из солдат моего отца. Быстро продвинулся по службе. Не знаю, как отец узнал, что он агент Сурхииры, но он увидел в Азраэле слишком большой потенциал, чтобы расправляться с предателями так, как это обычно делают в Райнмихе.

Взгляд Королевы становится острым, и я жалею о своей откровенности.

— Простите. Мне не стоило…

— Нет, — говорит она, похлопывая меня по руке. — Нет, я ценю честность. Я знала, что миссия опасна, когда Азраэль на ней настоял, но он никогда не был из тех, кто избегает трудностей.

Кроме разговоров со мной, судя по всему. Но я оставляю это при себе.

— Прошло так много времени, — продолжает она тихо. — Когда мы перестали получать от него вести, мы предположили, что он… ну… — она замолкает, и я могу представить, сколько ночей она провела без сна, терзаемая той самой мыслью, которую даже не может произнести вслух.

Даже если бы я уже не была в ярости на Азраэля за ложь, я бы возненавидела его за то, что он сделал со своей матерью. За то, что заставил её так долго гадать, жив он или мертв. Он что, совсем ничего не чувствует? Чувствовал ли когда-нибудь?

— А эти другие альфы, — говорит она спустя мгновение, и её тон становится тщательно нейтральным. — Азраэль знает о них?

Жар заливает мои щеки.

— Нет. Они… недавние приобретения.

Её улыбка становится понимающей и, пожалуй, немного озорной.

— Они кажутся весьма разношерстной компанией. И все совершенно без ума от тебя. Особенно тот большой… в маске.

Жар в щеках усиливается, пока я не становлюсь уверена, что моё лицо сравнялось цветом с красными цветами, мимо которых мы проходим.

— Полагаю, что так, — бормочу я, внезапно заинтересовавшись гравием под ногами.

— О, дорогая, в этом нет никакого стыда, — тепло говорит она. — Любовь принимает разные формы, и сердце хочет того, кого хочет. Или, в твоем случае, тех, кого хочет.

Прежде чем я успеваю сгореть от стыда, к нам подбегает молодой слуга, раскрасневшийся и явно запаниковавший.

— Ваше Величество, — пыхтит он, роняя поспешный поклон. — Тысяча извинений за вторжение, но у нас закончился хлеб. Я никогда не видел, чтобы альфы столько ели. Особенно тот беловолосый. Он умял уже три буханки и столько вина!

— Который беловолосый? — спрашиваю я. — Угрожающий или тот, что в маске?

Я бы удивилась, если бы Рыцарь снял маску. Он даже при мне этого не делает.

— Угрожающий, — говорит слуга, бледнея. — А тот, что в маске, выглядит так, будто хочет съесть нас самих.

Королева посмеивается, звук её смеха густой и искренне веселый.

— В здоровом аппетите нет ничего плохого, — говорит она, отчего слуга выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок от страха. Она поворачивается ко мне с извиняющейся улыбкой. — Вы позволите мне отлучиться на минуту, дорогая? Мне нужно убедиться, что нам не грозит голод.

— Конечно, — отвечаю я, втайне радуясь передышке. Голова идет кругом от всего: тепла Королевы, упоминания Азраэля, неожиданного принятия моей стаи.

Пока они направляются обратно к дворцу, я ухожу глубже в сады, нуждаясь в моменте одиночества, чтобы все переварить. Тропинки петляют между живыми изгородями, достаточно высокими, чтобы отгородить весь мир, создавая маленькие островки уединения. Я оказываюсь в укромной роще, где великолепный мраморный фонтан в форме ибиса изливает воду в пруд, покрытый кувшинками.

Мастерство статуи захватывает дух. Есть что-то в том, как скульптор вдохнул жизнь в белый мрамор, словно видение уже было там, внутри, ожидая освобождения из каменного плена.

Это напоминает мне о маленькой статуэтке нашей богини, Ильван, которую мама хранила спрятанной в крошечном алтаре, замаскированном под шкатулку для украшений. Она учила меня молиться и говорила, что всякий раз, когда бремя жизни становится слишком тяжелым, чтобы нести его в одиночку, если я приду к Ильван и попрошу с чистыми намерениями и искренним сердцем, она ответит мне.

Однажды я забыла запереть шкатулку. Слуга нашел статуэтку во время уборки, и отец разбил её молотком. Мама ни разу не отругала меня, но её рыданий хватило в качестве наказания. Иногда я до сих пор слышу их эхо в своих снах и тихие моменты.

И здесь тихо. Болезненно тихо. Тихо так, что голоса прошлого звучат громче, чтобы заполнить пустоту, и каждый шорох кажется острее. Громче. Всплеск воды, шелест листьев, мягкий хруст гравия сзади⁠…

Рука зажимает мне рот прежде, чем я успеваю закричать. Сильные руки обхватывают меня сзади, слегка приподнимая над землей. Я вцепляюсь ногтями в предплечья, удерживающие меня, раздирая их до крови, готовая драться до последнего, когда знакомый запах бьет меня, как нож в спину.

Солнечный свет.

Теплый, золотистый свет летнего дня.

Запах, с мыслями о котором я засыпала месяцами.

Запах, который преследовал мою камеру, мои кошмары, мои отчаянные надежды.

Азраэль.

Глава 34

АЗРАЭЛЬ

Дворец.

Она в гребаном дворце.

Я застыл у окна, наблюдая сквозь кристаллическое стекло, как моя мать проводит прием в тронном зале внизу. Зрелище передо мной опровергает каждое гребаное ожидание, каждый кошмарный сценарий, мучивший меня неделями.

Козима сидит за столом моей матери, словно ей там и место; она блистает в сурхирских одеждах, которые, кажется, созданы исключительно для того, чтобы подчеркнуть ее неземную красоту. Она окружена четырьмя альфами, которые выглядят так, будто готовы разорвать любого, кто хоть неправильно дыхнет в ее сторону.

Она не в цепях.

Не под дулом пистолета.

Не пленница.

Она… смеется.

Звук не долетает до меня сквозь толстое дворцовое стекло, но я вижу это по тому, как она запрокидывает голову; серебряные волосы ловят свет, как лунные лучи. По тому, как трясутся ее плечи, когда что-то искренне веселит ее, вместо того резкого, горького смеха, с которым я знаком больше.

Что, черт возьми, происходит?

Альфы вокруг нее — это разношерстная коллекция опасностей. Там Николай Влаков. Это должен быть он. Белые волосы и кричащие круглые красные очки достаточно очевидны, судя по всем описаниям, которые я выбил на допросах из крыс пустоши по пути сюда. Самый печально известный полевой командир Внешних Пределов сидит за столом моей матери.

Затем альфа с повязкой на глазу, похожий на медведя гризли на