Хрупкое завтра - Татьяна Михайловна Тронина
У меня же не имелось под рукой ни волшебных наушников, передающих мне в уши все ответы на вопросы, ни волшебных самопишущих ручек, ни каких-то других фантастических приспособлений.
Экзамены – это ведь не только про точные и развернутые ответы на те вопросы, что есть в билетах, но еще и способность ответить быстро и убедительно (и красиво!) на какие-то дополнительные вопросы, что может задать преподаватель в ходе испытания.
Собственно, подобный момент с гаджетом, который вроде бы есть, но от него мало толку, показан еще в фильме «Операция „Ы” и другие приключения Шурика», где нерадивый студент отвечает на вопросы экзаменатора, пользуясь наушниками.
Опытный преподаватель всегда видит, знает студент тему или нет. Так вот, я знала ответы на все возможные вопросы, ну и плюс умела неплохо раскрывать тему. Я получила этот навык оратора, работая в библиотеке: мне приходилось довольно часто читать доклады на самые разные темы и вести библиотечные конференции.
Я боялась только одного – что у меня во время экзамена может в голове перемкнуть и я потеряю способность внятно излагать свои мысли. Ну или на меня какой-то ступор нападет…
Но нет, все у меня получилось. Я очень хорошо написала и вступительное сочинение, и изложение без единой ошибки, подробно и точно ответила на экзаменах по русскому языку, литературе, истории… Я все это не только знала наизусть, но и даже больше того: оказывается, я все это помнила со своего детства и юности. Недаром Николай, отправивший меня в прошлое, обещал, что мои мозговые функции будут улучшены.
Так оно и вышло – я успешно прошла все испытания.
Принимавшие экзамен преподаватели отнеслись ко мне очень доброжелательно, как и почти ко всем поступающим. В аудиториях царила какая-то особая атмосфера… Даже не знаю, как ее назвать, на ум приходит лишь безликий термин – «позитивная», даже несмотря на то, что многие абитуриенты не прошли проверки знаний. На экзамене по русскому языку срезалось довольно много поступающих.
У этого института имелся какой-то… «вайб», не побоюсь модного словечка из далекого будущего. И у семидесятых годов тоже был особый «вайб» – безмятежности и в то же время азарта, одно ощущение накладывалось на другое, а тут еще и лето в самом разгаре – все это рождало мощный поток эйфории, по крайней мере, в той среде, где я сейчас находилась. Культ молодости и таланта витал в институте, под лозунгом «Мы такие замечательные, что можем свернуть горы!».
Отзвуков диссидентства, разговоров о самиздате где-то там «в кулуарах», между студентами или преподавателями, я не слышала. И каких-то пафосных речей о задачах соцреализма и ведущей роли партии, кстати, тоже. Ну да, были какие-то дежурные вставки о марксизме-ленинизме – в билетах, в речах преподавателей, но совсем немного. Творческие вузы всегда отличались большой внутренней свободой.
Здесь говорили о современных авторах и переводных, бурно обсуждали статьи в «Литературной газете». О, «Литературка» была бешено популярна, ее читали очень многие и даже те, кто был далек от писательства. Острые критические материалы, юмор (про вымышленного персонажа Евгения Сазонова, «людоведа» и «душелюба») – и все это было написано понятным, простым языком… Недаром тираж «Литературки» в эти годы был просто огромен.
Во время вступительных экзаменов я лихорадочно пыталась искать среди абитуриентов будущих известных писателей и поэтов – но нет, никого не признала. Похоже, что в 1979 году в институт поступали не самые известные литераторы.
Единственное, что я помнила из будущего про известных писателей, – это то, что Виктор Пелевин поступил в Литинститут в конце восьмидесятых годов. Что ж, встретить легенду будущего здесь мне не суждено…
Девушки, что поступали в этом году, щеголяли в плиссированных юбках, парни – в рубашках в мелкий цветочек и широких штанах. А вот в джинсах никто из поступающих не отважился прийти на вступительные, был какой-то негласный дресс-код, подозреваю. Зато не возбранялось таскать с собой транзистор: иногда в пересменках ребята слушали музыку и репортажи о подготовке к Олимпиаде‐80.
Царила атмосфера дружелюбия: ребята угощали друг друга бутербродами с сыром и докторской колбасой. Если хотелось пить – бегали на бульвар к автоматам с газировкой (тут стоит вспомнить знаменитую сцену из «Операции „Ы” и других приключений Шурика»). И почему-то все всё время смеялись.
Каким были запахи этого лета? В аудиториях пахло мелом и старыми книгами. А в институтском дворике нещадно курили, там плыли волны дыма с запахом «Явы», «Космоса» и «Казбека». Я не курила, но почему-то научилась различать оттенки табака.
Абитуриенты – все старше девятнадцати лет, уже успевшие где-то поработать.
Запомнила нескольких:
Зина Мирошина, 22 года, библиотекарь из Ленинграда. Писала детективы, вдохновившись популярным сериалом «Следствие ведут ЗнаТоКи», правда, у нее, в ее рассказах, следователем была женщина.
Антон Кирсанов, 23 года, работал лаборантом в НИИ и публиковался в тамошней многотиражке. Мечтал создать роман-мозаику о жителях одного многоэтажного дома, объединенных одной идеей: «Чтобы каждый герой находил потерянный кусок жизни – у соседа».
Белла Портман, 20 лет, гардеробщица из известного московского театра, она мечтала о славе драматурга. Я уже была в курсе того, что ее абсурдистская пьеса начиналась с диалога: «Ты зачем пришел? – Чтобы уйти. – Тогда начнем!»
Миша Важин, 21 год, почтальон и поэт. Писал о близком ему: «Москва – это конверт, а мы все – письма без обратного адреса». Постоянно записывал в тетрадь стихи о Москве: «городе, где даже дождь старается перевыполнить план».
О чем мы говорили в перерывах между экзаменами, собравшись во внутреннем дворике института? О легендах и героях этого места в первую очередь. Еще обсуждали, кому из нас и где посчастливилось уже опубликоваться. Тут мне нечем было похвастаться, я чувствовала себя довольно неуверенно.
Еще мы болтали о современной музыке (ох, знали бы эти юноши и девушки дальнейшие судьбы многих артистов!). Обсуждали современных популярных авторов, и особенно часто – творчество Стругацких.
Несколько раз мимо нашей группы поступающих проходил ректор Пименов, сутуловатый, в сером костюме, и обязательно высказывался:
– Помните: зеркало в литературе должно отражать не искажения, а идеал. Иначе зритель… то есть читатель запутается.
Или:
– Ребята, имейте в виду, мы тут не штампуем классиков. Мы ищем тех, кто не боится споткнуться о собственные мысли.
Или:
– Не расслабляйтесь, буду критиковать тексты за «излишний метафоризм» или «абстрактный гуманизм»!
Его голос отличался ровными, четкими интонациями, напоминал дикторский –
