Хрупкое завтра - Татьяна Михайловна Тронина

Когда закончился последний экзамен, мы собрались в институтском дворике и Пименов, откашлявшись, произнес небольшую речь:

– Юные писатели! Вы пришли сейчас не в кружок самодеятельности, а в кузницу кадров советской литературы. Помните: ваше творчество – это не личный дневник. Это оружие, заточенное под решение задач партии и народа. Герои ваших книг должны вести за собой, как знаменосцы! А сомнения… сомнения оставьте за порогом. Скоро вывесят списки с поступившими, но уже многим ясны их перспективы.

Толпа распалась, ребята заговорили уже между собой.

И тут появилась Зинаида Михайловна (она принимала мою рукопись весной), потянула меня в сторону и произнесла громким, торжественным тоном:

– Алена Морозова, у меня есть интересная новость.

Мне стало немного не по себе (поскольку в подсознании всегда свербила одна мысль, то затихая, то усиливаясь: «А ну как разоблачат!»). Но испугаться я не успела. Зинаида Михайловна достала из папки, что держала перед тем в руках, журнал «Юность». Этот знакомый шрифт, оформление… Девятый номер – за август 1979 года.

– Алена… я, конечно, поступила несколько опрометчиво, не согласовав с тобой, но думаю, ты мои действия не станешь осуждать, – улыбаясь, добродушно произнесла она. – Короче, я в начале мая отдала твою рукопись в журнал. И ее сразу же приняли. Вот, любуйся!

Она раскрыла «Юность» на одной из страниц. И мне сразу же бросилось в глаза мое имя. И название повести: «Вместе справимся». Мое фото – скопировано с тех, что я сдала в приемную комиссию при поступлении.

– Номер только на днях получила, – пояснила Зинаида Михайловна.

Я не сразу заметила, что ребята уже столпились вокруг нас с Зинаидой Михайловной, смотрели то на меня, то на журнал.

– Алена, поздравляю! – вдруг выкрикнул Антон Кирсанов.

– Алена, ты молодец!

– Поздравляю! – шумели вокруг меня голоса. Меня обнимали, тянулись пожать руку, одобрительно гладили по плечу.

В один миг я вдруг обошла всех своих «конкурентов», публиковавшихся в основном в многотиражках. В 1979 году тираж журнала «Юность» составлял около трех миллионов экземпляров в месяц. Это был период расцвета издания, когда он входил в число самых популярных литературно-художественных журналов СССР.

– Поздравляю, – приобняла меня Зинаида Михайловна, вложила мне журнал в руки. – И с успешно сданными экзаменами, и с публикацией. Потому что написала повесть не «как надо», а «как чувствуется». – Она повернулась к толпе, повысив голос: – Запомните: редакторы любят смелость, а не шаблоны.

Кто-то вдруг захлопал. Потом еще один. Аплодисменты покатились волной.

– Подпиши? – Какой-то парень в очках сунул мне свой номер журнала. Его руки дрожали.

Я кивнула, но вместо подписи вывела: «Спасибо». Не знаю, кому предназначалось это «спасибо». Может, Зинаиде Михайловне?

Я подняла голову от журнала и увидела, что ректор Пименов стоит напротив.

– Зинаида Михайловна, – благодушно произнес он. – Вы опять нарушаете субординацию. Морозова – талант, который вы, как всегда, обнаружили раньше всех.

Он протянул мне руку, и я машинально пожала ее.

– Молодец, Морозова, – сказал ректор. – Читал твою повесть. Душевно, но без пафоса. Без попытки эпатировать. Редкость для вашего возраста.

Он ушел. Зинаида Михайловна усмехнулась:

– Он первым прочел. Два дня ворчал, что метафоры сыроваты, но вчера… – Она наклонилась ко мне. – Вчера велел выписать еще десять экземпляров журнала в институтскую библиотеку. Да, Алена, тебе еще надо съездить в редакцию «Юности», но это во второй половине августа, ближе к концу месяца. Тебе позвонят.

– Зачем мне туда ехать? – растерянно спросила я.

– Как зачем? – рассмеялась она. – Получить гонорар! Четыреста рублей, между прочим!

Четыреста рублей?! Я на какое-то время даже онемела.

* * *

Когда я покинула институт, то наступили уже прозрачные, прохладные августовские сумерки.

Во дворе меня перехватили старушки на лавочке:

– Аленка, мы тут с утра обсуждаем тебя… Это ведь твою повесть в журнале опубликовали? Да ты ж наша умница!

– Писательница! Настоящая!

Ничего удивительного, если подумать, в моем внезапном успехе не было. Люди практически одновременно получили журнал (а выписывали его очень многие), взялись его просматривать, увидели мое имя, мое фото – ну и случилась цепная реакция… Соседи в это время общались активно, делились друг с другом новостями.

Мимо пробегала Полина Баранова – она тоже была в курсе моего успеха, оказывается. Сунула мне в руки кулек с пирожками – «для вдохновения».

Старик Устинов, стуча тросточкой по асфальту, приковылял к нам:

– Ты теперь наша знаменитость!

Подошел еще кто-то из жильцов:

– Милочка, а ты в своей повести смерть описывала? Нет? Писатель без опыта потери – все равно что певец без голоса. Вырастешь – поймешь.

– Да ладно вам, девушку смертью пугать!

Когда я уходила к своему подъезду, то слышала за спиной обрывки разговора:

– Талант!

– Дачу в Переделкине получит!

– Вот нашей Яковлевне счастье: какая у нее внучка замечательная оказалась…

Дома все уже знали о моем успехе. Севастьяновы устроили небольшой фуршет, пригласили меня с Бабаней, поздравляли меня. Звонила Лена-прошлая (мой двойник в этом времени) и ее мама… вернее, моя мама.

А совсем поздно вечером позвонил Никитин и взволнованным голосом попросил меня прийти к нему завтра домой:

– Надо поговорить… Срочно!

Утром без тени сомнения я облачилась в джинсы и батник, купленные у фарцовщика Аркадия. Почему я решилась открыто выйти из дома в таком виде?

А потому что теперь уже было можно. Я на особом положении, я – творческая личность, время испытаний с честью пройдено. Хотя какое «с честью»… Я уже стольких людей обманула! Но мной владел какой-то странный азарт, я словно прощупывала грани дозволенного, не узнавая саму себя.

Из провинциальной сироты, пай-девочки, милой кокетки-модницы, покупающей наряды в обычных магазинах на деньги от детской страховки, которую мне якобы выдало государство в восемнадцать лет (тысяча рублей – это хоть и существенная, но не гигантская сумма), я мгновенно превратилась в стилягу (если пользоваться языком шестидесятых). Стилягу, щеголяющую в импортных шмотках, которые можно было достать только у фарцовщиков очень задорого и тех счастливчиков, что имели возможность наведаться в «Березку» – магазин, недоступный обычным людям, где работавшие за границей граждане расплачивались чеками Внешпосылторга, ну еще и иностранцы могли платить там иностранной валютой.

Идя по улице, я опять наблюдала, как выглядели люди вокруг.

О, вот что меня всегда шокировало, особенно в первые дни моего пребывания здесь, главное впечатление: люди в массе своей сейчас, летом, выглядели ярко. Я-то смутно помнила, что вроде бы в прошлом у нас в столице одевались скучно, в серое да черное, но нет, дела обстояли иначе… Память иногда обманывает, искажает события прошлого.

Серыми, черными были на самом деле девяностые годы, когда эйфория конца восьмидесятых сменилась ощущением безнадежности. Одежда – особенно верхняя – в девяностых потеряла цвета,