Опасные игры - Джей Ти Джессинжер

— Стефан, проводи Эвелину в комнату для новобрачных.

Он уходит, уверенным шагом увлекая за собой доктора по коридору.

Димитрий не оглядывается. Но если бы он оглянулся, то увидел бы взгляд Стефана. Острый взгляд, как у кошки, который ничего не упускает из виду.

Прошлой ночью Димитрий ко мне не приходил.

Эта его шаткая походка и моя мысль связаны, но я слишком опустошена, чтобы придавать этому значение.

С уходом Димитрия инициативу берет Стефан. Он отдает остальным охранникам резкий приказ вывезти вешалки с платьями к грузовику на улице, который те выполняют без вопросов. Алексей и Анатолий следуют за ними, обходя Стефана стороной.

Я чувствую иерархию, подспудную власть.

Когда комната пустеет, Стефан подхватывает с пола мое платье и пытается найти подол. В его руках оно скользит, словно вода. Раздраженно отбросив его в сторону, он снимает свой пиджак. Накидывает мне на плечи и даже не утруждает себя вопросом, могу ли я идти.

Ответ, должно быть, более чем очевиден.

Он берет меня на руки и выносит из комнаты.

Шагая по пустому коридору, Стефан произносит едва шевеля губами: — Он ранен.

— Это пулевое ранение, — отвечаю я, находя нужные слова сквозь опустошение в голове.

— Твоих рук дело?

Наз.

Я качаю головой, в горле застревает рыдание.

— Почему он не едет в больницу?

— У него паранойя. Везде враги. И он считает себя непобедимым. Богом.

Мы сворачиваем за угол и видим служанку, которая вытирает пыль с резного буфета. Она поспешно отходит в сторону. Когда она уходит, Стефан бормочет: — У него проблемы с Паханом. Он переходит границы. Теряет деньги. Привлекает лишнее внимание.

Пахан – это босс в русской Братве. Крестный отец, который контролирует все. Димитрий невероятно могущественен, у него огромные связи, но во всей России есть только один человек, который ни перед кем не отчитывается, и это не Димитрий.

Эта крупица информации говорит мне о том, что Стефан не просто перешел на другую сторону, он активно работает против Димитрия. И более того – он решил довериться мне.

— Пахан знает про ядерную боеголовку?

В его шаге чувствуется едва уловимая заминка, но он тут же берет себя в руки.

— Боеголовку?

— Димитрий заключил сделку с президентом Венесуэлы на поставку боеголовки УР-100.

— Ты уверена?

— Да.

— У тебя есть доказательства?

— Нет. Но я знаю того, у кого они есть.

— Назови имя.

Я закрываю глаза и кладу голову на его широкое плечо, чувствуя, как на грудь давит тяжесть в тысячу тонн.

— Я сделаю даже лучше, — шепчу я. — Я дам тебе его номер телефона.

ДВЕНАДЦАТЬ

НАЗ

— Я выгляжу ужасно.

— Правда? По-моему, неплохо.

— Ненавижу эту фотографию. Это моя фотография на паспорт. У меня вид, будто я страдаю запором.

— Я при запоре так хорошо никогда не выгляжу.

То, как Док это произносит, наводит на мысль, что у него припасен вагон слабительного. Вероятно, из-за огромного количества мяса, которое он ест. За последние сутки он приготовил себе четыре чизбургера с беконом, столько же сэндвичей с ростбифом, яичницу со стейком, буррито с карнитас и несколько больших банок говяжьего рагу. Сейчас он доедает пакет вяленой индейки и трясет им у меня перед носом.

— Будешь?

— Я не голоден.

— Тебе надо есть, чувак. Нельзя объявлять голодовку – это не поможет тебе восстановиться. И нужно пить. Вот, держи. — Он протягивает мне бутылку воды.

Я сижу, откинувшись на подушки на потрепанном коричневом кожаном диване, который выглядит так, словно его притащили со свалки. Рядом с кухней обустроена небольшая жилая зона: кровать, тумбочка, книжный шкаф и этот убогий диван. На поцарапанном деревянном журнальном столике стоит серебряная пепельница для сигар и лежит биография кинозвезды семидесятых Стива Маккуина.

Она на французском, чтобы раздражать еще больше. Этот ублюдок Киллиан, наверное, знает кучу иностранных языков. И все с идеальным произношением, без сомнений.

Я бросаю газету со статьей о моей кончине на столик. По крайней мере, от немцев хоть какой-то прок. Надеюсь, Димитрий, где бы он ни был, это увидит.

— Сколько времени прошло с тех пор, как Киллиан ушел?

— На пятнадцать минут больше, чем в прошлый раз, когда ты меня об этом спрашивал.

— Почему он не звонит? Прошло уже больше суток!

— Потому что у него еще ничего нет. Как только что-то появится, он наберет.

Я с отвращением смотрю на внутривенный катетер на тыльной стороне моей руки.

— Когда ты это снимешь?

— В четвертый раз повторяю: когда закончится пакет с антибиотиками.

— С капельницей что-то не так. Она капает целую вечность.

Док неспешно подходит к кровати, ложится на нее, закидывает руки за голову и скрещивает ноги.

— С капельницей все в порядке, чувак. Расслабься.

Расслабься. Будто, блядь, я могу.

В моей голове творится настоящий фестиваль фильмов ужасов, где разыгрываются все самые кошмарные слэшеровые сцены. За Эвой гонится Димитрий в хоккейной маске и с бензопилой. Рыдающая Эва прикована к стене, ее хлещут плетью. Обнаженная Эва кричит на кровати, пока Димитрий……

— Блядь. Блядь!

Я шумно выдыхаю и резко сажусь, опустив ноги на пол. Док смотрит на меня.

— Знаешь, я тебя понимаю. Любовь – лучшая вещь на свете, но в то же время и самая худшая.

— Звучит так, будто ты знаешь об этом из личного опыта.

Он секунду изучает меня, затем поворачивает голову и устремляет взгляд в потолок.

— Я был женат.

То, как Док это произносит, по его абсолютно бесстрастному голосу я понимаю, что его брак закончился не разводом. Я тихо говорю: — Я тоже. — Когда он снова переводит взгляд на меня, добавляю: — Рак груди.

Он отворачивается, зажмуриваясь, словно пытаясь избавиться от неприятного воспоминания, а через мгновение произносит: — Сбил водитель и скрылся.

— О боже. Мне жаль.

Док сглатывает, затем прочищает горло.

— Да. Мы пошли на свидание. Поссорились за ужином. Из-за какой-то ерунды, из-за того, что я никогда не помогал по дому. Из-за того, что я слишком много работал и тому подобное. Она была права, но я устал. Вел себя как придурок. Она встала из-за стола в ресторане и