Дьявол Дублина - Б. Б. Истон
В следующий миг ладонь легла мне на затылок и с силой вдавила голову в паркет. Ослепляющая боль взорвалась у правого глаза, и на мгновение мир просто… исчез. Руки на теле, крики, страх, запах алкоголя, вкус желудочной кислоты — всё пропало. Осталась только боль: резкая, стреляющая пульсация, отдающая в скулу; жгучая ломота посередине спины.
Я помню, как подумала, насколько это несправедливо — чувствовать так много, будучи без сознания. И именно тогда меня накрыло.
Я была в сознании.
Мир не исчез. Исчез Джон.
Инстинкты подсказывали не двигаться.
«Мёртвая мышь», — подумала я. — «Ты — мёртвая мышь. Может, ему стало скучно, и он ушёл?»
«А может, он просто ждёт, пока ты очнёшься?»
Пульс грохотал где-то в висках, пока я пыталась держать глаза закрытыми и дышать ровно. Прислушиваясь к ощущениям, я искала любой признак того, что он всё ещё в комнате. Я не чувствовала его у себя за спиной. Не ощущала запах его дыхания у лица. И на мгновение мне показалось, что я его не слышу.
Пока не услышала.
Это был тихий, хриплый, булькающий звук — ничего подобного я раньше не слышала. Я даже не была уверена, что он исходит от него, пока не почувствовала, как его колено шевельнулось у внутренней стороны моей голени. Сглотнув страх, я приоткрыла глаза, всего на щёлочку, и посмотрела через плечо на мужчину, стоявшего передо мной на коленях.
Первое, что я заметила, его лицо было странного цвета. Оно стало тёмно-красно-фиолетовым, а глаза выпучились так, будто вот-вот вылезут из орбит. Его руки судорожно хватали что-то у горла, и, повернув голову ещё на дюйм, чтобы рассмотреть лучше, я поняла, что именно.
Мокрый от дождя галстук Джона был обмотан вокруг его шеи как минимум два раза, а концы сжимали кулаки мужчины, стоявшего за ним.
Сдавленно ахнув, я подняла взгляд на лицо нападавшего, и во второй раз меньше чем за минуту мне показалось, будто время остановилось.
Нет. Будто оно пошло вспять.
Потому что на меня смотрели два призрачных, серебристых озера лунного света — глаза, в которые я не заглядывала с двенадцати лет. В их глубине кружилась целая жизнь: смех и чаепития, ежевика и магические заклинания, окровавленные футболки и заплаканные щёки, украденные взгляды и нежные, мягкие поцелуи. Но на этом ностальгия заканчивалась.
Всё остальное в нём было незнакомым.
Черты стали резкими, сильными; лицо покрывала тёмная щетина, переходившая в коротко остриженные чёрные волосы. Челюсть была сжата, ноздри раздувались при каждом беззвучном вдохе, а вены на шее, виске и бицепсах вздувались от напряжения.
Напряжения, потому что он душил моего жениха.
Тысячи слов пронеслись у меня в голове и застряли в горле, пока время снова не набрало полную скорость, но единственное, что я смогла вымолвить, было:
— Келлен.
Слово сорвалось с моих губ скорее, как вздох облегчения, чем как просьба о пощаде, и в тот же момент, как только он его услышал, Келлен закрыл глаза, будто испытывая боль.
С низким, хриплым звуком он выпрямился во весь рост, бицепсы налились, когда он поднял Джона за собственный галстук так, что его колени больше не касались пола.
Я закричала и попыталась сесть, слова вроде «Нет! Остановись! Не надо! Ты его убьёшь!» — уже вертелись на кончике языка, но, когда дёргающееся, бьющееся в конвульсиях тело Джона приподнялось надо мной, все эти невысказанные протесты превратились в жгучую кислоту в горле. Потому что член Джона оказался прямо в поле моего зрения.
И он всё ещё был твёрдым.
Он торчал надо мной, как лезвие гильотины, и всё то бессилие и паника, которые я чувствовала мгновения назад, обрушились с новой силой. Я не могла говорить. Не могла дышать. Не могла сделать ничего, кроме как смотреть на Келлена и безмолвно умолять его не отпускать. И он не отпустил. Он удерживал мой взгляд, пока его мышцы дрожали и пот выступал на лбу, пока он выжимал жизнь из человека, с которым я обещала провести свою.
Пока я смотрела, как всё моё будущее обмякает в его руках.
Глава 11
Дарби
Да возлюбят нас те, кто нас любит,
А тех, кто нас не любит, пусть Бог обратит сердцем.
А если он не обратит их сердца, пусть обратит их лодыжки —
чтобы мы узнавали их по хромоте.
Я не знаю, сколько времени просидела на кухонном полу, бессмысленно глядя на пословицу в рамке, висящую на стене напротив, прежде чем символы и буквы наконец сложились в смысл.
Дедушка однажды рассказал мне, что это традиционное ирландское благословение. Но он солгал.
Это было не благословение.
Это было проклятие.
И у меня была хромота, чтобы это доказать.
Келлен находился в постоянном движении с тех пор, как… случилось то, что случилось… в то время как я просто сидела и смотрела на стену. Я даже не знала, чем именно он занимался, но в тот момент Келлен стоял через кухню от меня, спиной, и доставал что-то из морозилки.
Живой. Невредимый.
В последний раз, когда я его видела, он был высоким, нескладным подростком. Сейчас же передо мной стояла груда мышц. Он напоминал солдата: из-за бритой головы, подтянутого, рельефного тела, обтягивающей чёрной футболки, джинсов и поношенных берцов. И ещё — из-за того, как он, казалось, точно знал, как… сделать то, что он только что сделал.
Наверное, он отправился в армию после смерти отца Генри.
Это имело смысл. Келлену нужно было куда-то податься, деть куда-то всю ту сдерживаемую ярость. И там от него не требовали бы говорить, если к нему не обращались напрямую.
Моё сердце наполнилось восхищением человеком, которым Келлен стал вопреки всему, что ему пришлось пережить. А потом оно рухнуло в чан желудочной кислоты, когда я осознала, что это может означать для его будущего. Всё детство Келлена было живым адом. И если кто-нибудь узнает о том, что он только что сделал, всю оставшуюся взрослую жизнь он проведёт там же.
— Келлен, тебе нужно уйти, — выпалила я. — Тебе нужно убраться отсюда.
