Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин
Увидев меня, она на секунду замерла, затем быстро поднялась, и на ее лице появилась учтивая, предупредительная улыбка.
— Алана Сафроновна, добрый день! Какая приятная неожиданность… — начала она, делая легкий шаг навстречу и ненавязчиво создавая барьер между мной и массивной дверью в его кабинет. — Игнат Генадиевич в данный момент проводит совещание, оно только началось. Не могли бы вы подождать в гостевой зоне? Я немедленно доложу о вашем визите, как только появится возможность…
Ее слова долетали до меня сквозь плотный туман сосредоточенности, словно из другого измерения, где еще существовали правила и очереди. Не отвечая и не замедляя движения, я прошла мимо нее прямо к двери. Марина, растерявшись от такого демонстративного игнорирования протокола, сделала еще один шаг, протянув руку в неуверенном жесте.
— Пожалуйста, Алана Сафроновна, вы не можете просто… Игнат Генадиевич очень строго…
Я уже не слышала ее, положив руку на холодную латунную ручку. Дверь, не запертая изнутри, подалась под нажимом.
Пространство кабинета, огромное и залитое светом от панорамных окон, предстало как застывшая, идеально выстроенная сцена. За массивным столом из черного дерева сидели четыре человека в безупречных костюмах, их лица, повернутые ко входу, выражали изумление и легкую растерянность. Игнат стоял чуть в стороне у окна, спиной к городскому пейзажу, держа в руке телефонную трубку. Он был в своем идеальном темно-сером костюме, и его фигура, освещенная сзади солнцем, казалась монолитной. Он что-то говорил в трубку ровным, деловитым голосом, и это спокойствие, эта обыденность в момент, когда моя жизнь лежала в осколках, добавили в ярость горькую ноту.
В комнате все замерло. Голос из трубки смолк, почуяв паузу. Звук открывающейся двери и мое резкое появление нарушили безупречный порядок его мира. Игнат медленно, почти с театральной неспешностью, опустил руку с телефоном, и его взгляд, встретившись с моим, прошел через мгновенную вспышку удивления, а затем — через стремительное понимание. Однако на его лице не отразилось ни паники, ни гнева; вместо этого черты застыли в маске ледяного спокойствия. Уголок его губ дрогнул, приподнявшись в едва уловимой, холодной усмешке, лишенной всякой теплоты, — усмешке человека, которого отвлекли от важного дела досадной помехой.
Сделав несколько шагов внутрь и чувствуя на себе фокусирующиеся взгляды всех присутствующих, которых я игнорировала, я позволила всему своему гневу, всей боли и всему унижению, испытанному утром у запертой двери, сконцентрироваться в голосе. Он прозвучал громко, четко, разрывая тишину с ледяной, режущей ясностью.
— Ты обещал ей мою квартиру? Ту самую, что мы выбирали вместе? Ту, где я подбирала каждый светильник и каждый оттенок краски, представляя, как там будет жить наша дочь? Ты хочешь, чтобы твоя девка дышала тем воздухом, который я наполняла мыслями о нашей семье? Ты совсем забыл, кто ты? Забыл, что у тебя есть дом, забыл, что у тебя есть дети, или тебе просто наплевать на все, кроме своего нового, жалкого увлечения?
Мои слова повисли в воздухе тяжелым грузом. Я видела, как лица сидящих за столом мужчин застыли в смущении, как они опустили глаза в бумаги, явно желая исчезнуть. Игнат же не отвел взгляда. Его глаза, холодные и прищуренные, смотрели прямо на меня, и в них читалась расчетливая оценка ситуации, взвешивающая размер ущерба его репутации. Он молчал несколько секунд, которые показались вечностью, и напряжение в комнате достигло такого накала, что воздух словно наэлектризовался.
Затем он медленно поднес телефонную трубку ко рту, не отрывая от меня взгляда, и произнес в нее ровным, абсолютно спокойным голосом:
— Михаил, придется прерваться. Возникли неотложные вопросы. Перезвоню позже.
Нажав кнопку отбоя, не дожидаясь ответа, он мягко положил трубку на ближайшую консоль. После этого его взгляд медленно, с преувеличенной важностью, скользнул по лицам застывших сотрудников. Все движения были размеренными, полными напускного, демонстративного самообладания, призванного показать, кто здесь хозяин положения.
— Господа, — произнес он тем же ровным, деловым тоном, в котором лишь чуть слышная металлическая нотка выдавала напряжение, — придется прервать наше совещание. Обстоятельства требуют моего немедленного внимания. Марина, — кивнул он в сторону помощницы, замершей в дверях с лицом, выражавшим профессиональную катастрофу, — проводите, пожалуйста, коллег в переговорную номер три и угостите их кофе. Мы продолжим, как только будет возможность.
Это прозвучало так, будто он отдавал распоряжение о переносе планерки из-за срочного звонка из министерства, а не из-за ворвавшейся жены с обвинениями. Его холодная, почти издевательская уверенность, эта игра в нормальность в условиях, где нормальности не существовало, обожгла меня сильнее крика. Он не просто врал — он играл роль непоколебимого властителя, которого ничто не может вывести из равновесия. В этот момент наши взгляды снова встретились, пересекшись в пространстве кабинета, наполненном теперь нашим взаимным гневом и его напускной невозмутимостью. Между нами протянулась незримая, натянутая до предела струна, готовая лопнуть, и в воздухе повисло высокое, невыносимое напряжение, предвещавшее, что тишина после его спокойных распоряжений является лишь затишьем перед самой яростной частью бури.
Глава 35
Мы остались одни в огромной, залитой светом комнате. Дверь мягко захлопнулась, и наступила тишина, такая, что в ушах зазвенело. Игнат не двинулся с места у окна. Он смотрел на меня через всю комнату, и его лицо было теперь лишено всякой маски. Оно было уставшим и раздраженным до самого дна.
— Ты совершенно не в себе, — произнес он наконец, делая первый шаг в мою сторону. Его голос был низким, сдавленным. — Ворваться сюда, устроить истерику перед людьми…
— Истерику? — мой смех прозвучал резко и неуместно. Я сделала шаг навстречу, и расстояние между нами сократилось. — Ты назвал это истерикой? Когда твоя… твоя «девочка» готова вышвырнуть меня из моей же квартиры? Когда она угрожает мне полицией, Игнат? Полицией! Потому что ты, судя по всему, дал ей понять, что у нее есть на это право! — Он оттолкнулся от подоконника и пошел ко мне. Не быстро, а с той медленной грацией. Каждый его шаг отстукивал по полу как предупреждение. Я не отступила, наоборот подняла подбородок, чувствуя, как сердце колотится от гнева. — Что эта квартира станет ее
