Хрупкое завтра - Татьяна Михайловна Тронина

Слишком жирное молоко или я беременна?.. Беременна!

Я стояла на коленях перед унитазом, и меня буквально выворачивало наизнанку. Хорошо, что никого дома не было, соседи Севастьяновы опять гостили у своих родственников на даче.

И, судя по всему, это был ребенок от Никитина. Но это ведь лишь вероятность?.. С другой стороны, с Артуром мы всегда предохранялись, а вот с Никитиным… 99,99 % – это его ребенок. И все же… Опять эти цифры, одни и те же цифры! Я вроде как все знаю, о многом догадываюсь, но уверенности и покоя мне эти догадки не приносят.

Ребенок решил прийти ко мне в самый сложный момент моей жизни. Ребенок своим появлением ломал мне все, хотя я и мечтала о его появлении… Даже время овуляции пыталась рассчитать. Но столкновение с реальностью, как всегда, оказалось неожиданным.

Поэтому я смеялась и рыдала, облокотившись о края унитаза.

И вот как мне узнать сейчас точно: беременна я или нет и какой срок у беременности? Бедные женщины прошлого, они были вынуждены ориентироваться на свои ощущения, например: тошноту, изменение аппетита; нагрубание (фу, какой противный термин) молочных желез; учащенное мочеиспускание…

Домашних тестов на беременность в эти времена еще не существовало. УЗИ? УЗИ вроде появилось позже, где-то с середины восьмидесятых, если мне не изменяет память, и то это было еще не совсем совершенное УЗИ…

А что было сейчас? Нет, какие-то биологические тесты и анализы в это время существовали, ну и главное – многое определял гинекологический осмотр: врач оценивал изменение цвета и формы шейки матки, ее увеличение. Точность такого осмотра – с 6–8 недель беременности. То есть в данном случае все решала опытность врача.

Словом, раннее определение беременности в эти годы в СССР требовало времени и отличалось расплывчатостью.

Зачем мне требовалась точность? Странный вопрос… Я хотела знать, кто отец моего ребенка. «Впрочем, какая разница, – тут же возражала я самой себе. – Ну что: ты, милочка, просила у высших сил стать матерью, и тебе, кажется, ответили на просьбу положительно! Не проси еще больше, радуйся тому, что имеешь!»

Возможно, моя беременность – это большой плюс, еще и в том смысле, что меня никто не разоблачит как человека, не обладающего писательскими способностями… От беременной женщины не станут требовать гениальных текстов!

На всякий случай я полезла в книгу, в которой Николай собрал для меня варианты помощи на все случаи жизни. Пролистав ее, я обнаружила вот что:

В СССР к этому времени уже существовали ультразвуковые аппараты. Но пока они были только в крупных медицинских центрах крупных же городов.

И Николай дал описание способа, как добиться ультразвукового исследования в Москве. Не совсем законным способом, разумеется.

Но выбора у меня не было: при отсутствии патологий я бы не добилась направления в известный медицинский институт в Москве.

* * *

С середины августа погода стала портиться – летнее тепло куда-то ушло, зарядили противные дожди.

Я встала рано утром, сказала Бабане, что еду на собрание в свой институт, а сама отправилась в другой – акушерства и гинекологии.

На улице ногам было холодно, спине в плаще – жарко, ветер рвал у меня зонт из рук. Мне хотелось есть, и одновременно я боролась с накатывающими время от времени приступами тошноты. Еще мне хотелось пить и в туалет. А вдруг я вовсе не беременна, а больна чем-то страшным и смертельным? И во всем виноват переход во времени – это он сгубил мой организм, недолго мне пришлось радоваться молодости и здоровью…

Вагон метро трясся, и меня укачивало, словно я плыла сейчас на корабле в непогоду. Словом, я с трудом вынесла поездку в подземке.

Чтобы отвлечься, старательно прислушивалась к разговорам вокруг.

Опять заметила, что на улицах, да вообще везде в общественном месте, не было слышно мата. Это первое время меня поражало, но теперь-то я привыкла. Нет, бывало, кто-то мог выругаться, но тут же получал в ответ хлесткое замечание со стороны. Люди не боялись ответной реакции, высказывались открыто против матерщинников. Выражаться на публике было неприлично.

Чтобы в пределах общей слышимости ругались дети – да такое здесь представить невозможно. Хотя не исключаю, что между собой, вдали от взрослых, дети, подростки особенно, могли позволить себе крепкие выражения… Но на людях, громко, этих слов они не произносили. Иначе их родителям не поздоровилось бы.

И взрослых за мат при детях жестко наказывали.

Участковый Никитин рассказывал: услышал, как водитель мусоровоза обматерил мелких пацанов, когда те смотрели, как он грузит мусорные баки. Никитин записал номер машины, с дверцы списал номер автобазы, затем потребовал у водителя документы, записал и Ф. И. О. матерщинника. Водителя наказали по месту работы – и рублем, и морально, написали о его проступке на доске позора автобазы. Больше он не позволял себе выражаться при детях.

Да и большинство мужчин при детях и женщинах старались не использовать мата. Даже в деревнях (если вы смотрели старый фильм с Михаилом Ульяновым «Председатель», то, наверное, помните момент, где он приказал на деревенском собрании женщинам закрыть уши и лишь после того крепко высказался).

Почему-то позднее считалось, что в деревне матом не ругаются, а разговаривают. Не совсем так: там матерились, да, но опять же между собой и не в публичном пространстве. И не все.

Открыто и без стеснения на языке мата заговорили в двадцать первом веке, заговорили уже все и везде: и дети, и взрослые, и в городе, за городом… Мат появился в книгах и фильмах.

Но откуда же пошло это убеждение, что в деревнях прошлого разговаривали матом? Возможно, это убеждение возникло после одного из текстов Сергея Довлатова, «Наши». Довлатов – популярнейший в девяностые годы автор. В одном из эпизодов «Наших» писатель с иронией рассказывает о матерящихся крестьянских детях (к тому же грубиянах и обманщиках), о тех крестьянских детях, которых воспел еще Некрасов, и призывает их теперь называть «колхозными детьми». Кстати, помимо Довлатова существовало и много других авторов, стремившихся обличить прошлое. Это был тренд в то время. А что, так называемые тренды, то есть модные темы в искусстве – в частности в литературе, – существовали всегда, начиная, наверное, с «лишних людей», которые появились в литературе девятнадцатого века. Подозреваю, именно с девяностых годов двадцатого века, когда хорошим тоном у писателей было «развенчивать» прошлое, и укоренилось в общественном