Поцелуй злодея - Рина Кент

Хотя я фантазировал об этом бесчисленное количество раз, но это слишком рискованно. Быть популярным профессором в колледже раздражает, потому что мой кабинет всегда полон студентов и других профессоров.

И хотя мне наплевать на свою должность, Гарет – гениальный студент, и я не хочу портить ему учебный процесс.

Чертовски иронично, если так подумать.

Поэтому я попытался подкупить его фотографиями спелой клубники, сказав, что мама отправила ее для него, хотя на самом деле ее купил я.

Сегодня вечером я послал ему фотографию горячего шоколада с клубничным вкусом, который заказал в Интернете, потому что он любит все, что связано с клубникой, но он и это сообщение не прочитал. А когда я ему позвонил, он не ответил. Вот тогда я и попросил Джетро мне помочь, и он прислал мне это место.

Я захожу в крытый тир, где тренируются еще двое мужчин, но Гарета нигде нет.

Не мог же он быть на открытом стрельбище в такую погоду…

Конечно же, когда я выхожу на улицу, он стоит прямо там, под проливным дождем, натягивая стрелу на тетиву. Его мышцы перекатываются под промокшей футболкой, и сквозь них проглядывают едва заметные очертания скрещенных стрел, вытатуированных на внутренней стороне его руки.

Он насквозь промок, вода прилипла к его волосам и ручьями стекает по бледной шее.

Его тело, словно произведение искусства, вытягивается с идеальной, почти геометрической точностью, когда он отступает назад и выпускает стрелу.

Прямо в центр мишени.

Меньшего я от него и не ожидал.

Он не останавливается. Еще одна стрела, потом еще, каждая попадает в цель с механической точностью. Дождевая вода ручьями струится по его лицу, стекает с челюсти, но его это совершенно не беспокоит.

А вот меня беспокоит.

Потому что ему так, блять, может стать хуже.

Я шагаю к нему, дождь промочил меня до костей. Когда я приближаюсь, он поворачивается в мою сторону, стрела целится в меня. Его глаза сужаются, когда в них просыпается узнавание.

В его взгляде есть что-то неспокойное, цвет не такой как обычно. И что это значит, если я могу прочесть его настроение по одному лишь взгляду?

Вероятно, что все зашло слишком далеко.

Честно говоря, я бы не отказался, чтобы он пристрелил меня, как во время инициации.

Но вместо этого он опускает лук и снова сосредотачивается на мишени.

— Решил заняться стрельбой из лука, чтобы следить за мной?

— Чтобы увидеть тебя.

Он выпускает стрелу и попадает ниже центра. Он разочарованно вздыхает и опускает лук, чтобы посмотреть на меня.

— Что если я не хочу тебя видеть?

— Для этого мне нужно услышать соответствующую причину. Тебе надо научиться разговаривать, даже когда ты злишься. Иначе, как я пойму, в чем проблема?

— Забыли.

Он вытаскивает другую стрелу, перекатывая кончик между пальцами.

— Нет, если ты все еще злишься.

Он запрокидывает голову, слегка нахмурившись.

— Почему для тебя это так важно? Злюсь я или нет.

— А почему это не должно быть для меня важно? Я хочу заботиться о тебе.

— Я сам могу о себе позаботиться.

— Знаю, но все равно хочу быть рядом. Например, как сейчас, — я хватаю его за руку, прохлада его кожи отражается от моей ладони. — Стреляя по мишени в такую погоду, ты совершенно о себе не заботишься. Твое тело – мое, и ты не можешь безрассудно распоряжаться им. Мы поняли друг друга?

Он тяжело сглатывает, его беспокойные глаза колеблются и мерцают. Они такие потерянные и встревоженные, что мне хочется убить того, кто сделал их такими, даже если это я.

Его губы посинели, и я замечаю небольшой порез на краю его перчатки для стрельбы. Я осторожно снимаю ее и осматриваю рану. Она неглубокая, но вид ее все равно меня раздражает.

— Откуда рана?

Он молча пожимает плечами, как будто его мысли витают за много миль отсюда.

Тот факт, что он не бросает язвительных комментариев, беспокоит меня больше, чем рана.

Обмотав его руку платком, я тащу его в сторону раздевалки.

— Мы едем домой.

В его шкафчике есть лишние запасные спортивные штаны и футболки, я беру себе те, что мне больше всего подойдут. Пока мы переодеваемся, я продолжаю украдкой поглядывать на него.

Он ведет себя… странно.

Это настораживает.

Теперь остается только догадываться, почему меня этот психопат беспокоит.

— Прекрати, — бормочет он, его голос тише, чем обычно.

— Прекратить что?

— Глазеть на меня, как чертов извращенец.

— Почему я не могу смотреть на то, что принадлежит мне?

Он отворачивается, но не раньше, чем я улавливаю румянец, ползущий по его шее.

По крайней мере, одна вещь не изменилась.

Он ведет себя как чертовски грозный, но при мне краснеет. Это восхитительно и чертовски мило.

Как только мы оделись, я проследил, чтобы он оставался под зонтом, пока мы идем к его машине.

— Дай мне ключи. Я поведу, если ты устал.

— Ни за что. Ты хоть знаешь, как ее водить?

— Это машина, а не космический корабль.

Он с обожанием поглаживает крышу автомобиля.

— Это особенная машина. Дедушка подарил мне ее на двадцатилетие. Единственная в своем роде, с матовым черно-зеленым кузовом, а четырехтурбинный двигатель W16 мощностью 1200 лошадиных сил развивает крутящий момент в 1500 нанометров. Не говоря уже об аэродинамическом дизайне, рассекающем воздух, или о карбоновом фильтре кузова. Ты особенная, да, Медуза?

— Ты назвал свою машину «Медуза»?

— Конечно. Она невероятная.

— Это просто смешно.

— Не слушай его, малышка, — мурлычет он, поглаживая машину, как свою любовницу.

Я ревную его к проклятой машине, потому что он с ней нежно разговаривает и называет малышкой?

Да. Да, блять, ревную.

Из-под машины что-то выпрыгивает, и мы оба замираем, когда по ноге Гарета ползет крыса.

Подождите. Не крыса.

Маленький, насквозь промокший черный котенок мяукает, вцепившись своими крошечными коготками в штаны Гарета.

— Убери его от меня, — Гарет пытается пошевелить ногой, но котенок крепко вцепился в его штанину.

— Значит, не только собаки. Ты еще и кошек боишься? — спрашиваю я, удивленно.

— Нет, я просто не знаю, как обращаться с животными. Они непредсказуемые маленькие дьяволы, как и дети.

— Наверное, он просто голодный, — я