Я с тобой не дружу - Саша Кей
– Наша тема не закрыта, Соня.
Глава 70. Рэм
Я перезваниваю раз за разом, но Сонька не берет трубку.
Есть поганое ощущение, что меня добавили в «черный список». Это пиздец.
Даже после Дня Святого Валентина на добавляла, значит, если я прав, теперь все намного хуже.
Я не понимаю, что происходит, и это меня убивает.
Адреналин снова шарашит.
Еб твою мать!
Только не сейчас!
Только не Соня!
Сажусь за руль и беру курс на Красноармейскую, мне надо долететь и срочно увидеть Жданову, но пробки из машин, возвращающихся с дач, вынуждают меня плестись и беситься от бессильной злости и чего-то на грани паники.
Напряг растет.
Какого хрена? В чем дело? Все же было хорошо!
Что за срань сегодня творится!
Гром, прокатывающийся над городом, будто предупреждает о конце света.
Пульс хреначит так, не долбил во время драки.
Мозг, лишенный инфы, судорожно пытается вычислить, что и где пошло не так, и нихуя не находит предпосылок.
Жданова просто передумала и решила отправить меня лесом? Да ну нахер! Утро было по-райски счастливым, про такое обычно вспоминают с теплотой, смотрят эти сцены в ретро-фильмах. Она целовала меня очень даже горячо!
Тогда что?
Я вспоминаю шизовую ситуацию Горелова и Воловецкой и покрываюсь липким потом. Ей кто-то наплел про меня какую-то херь? Но Соня их тех, кто предпочтет задать неудобный вопрос в лоб, и не постесняется у меня выяснить, правда или ложь.
Блядь!
Я подкатываю к дому Ждановых, когда погода уже окончательно сошла с ума, полностью иллюстрируя, что сейчас происходит у меня внутри. Солнышка захотел? Н-на тебе!
На стрессе у меня повышается резкость в глазах, и фигура Соньки, бредущей и зачерпывающей лужи, выглядит сверхъестественной. Светлым тревожным пятном.
Ничего зловещего, но то, как она замирает, заметив меня, заливает мое нутро ядовитым кипятком.
Не бежит ко мне.
Даже рукой не машет.
Стоит и смотрит.
Расстояние между нами словно растягивается до миллионов световых лет, и это невыносимо. Сжавшаяся в ожидании пиздеца внутренняя пружина, разжимается и выталкивает меня навстречу, чтобы преодолеть эти метры, вцепиться в Соню, посмотреть ей в глаза, понять.
Ее взгляд словно кричит: «Не приближайся», хотя лицо отрешено, но я не готов сдаться. Мне надо знать. Не бывает непоправимого. Нужно только разобраться.
В двух шагах от нее словно налетаю на стену, в воспаленных глазах Ждановой такая боль, что я останавливаюсь как вкопанный. Мука и решимость – гремучая смесь.
– Наша тема не закрыта, Соня, – пытаюсь я пробить сквозь выросшую на ней броню. – Диалог не окончен. Пошли в машину.
– Нет, – тихо и бесцветно отвечает она.
– Это была не просьба! – я хватаю ее за руку, но Жданова упирается и не поддается, только пакет, зажатый у нее подмышкой, падает в лужу.
Выдернув у меня свою ладонь, она поднимает намокшую ношу и, стряхивая воду, казнит:
– Ты всегда все портишь. Все ломаешь. Всегда, – и Соня это явно не только про пакет.
– Сонь… – я хочу наконец выяснить, в чем дело.
– Что, Сонь? – вдруг начинает она кричать, вскинув на меня горящие горькой обидой глаза, и я вижу, как текут у нее слезы и смешиваются с дождевой водой на бледных щеках. – Что? Зачем ты здесь? Что еще тебе от меня надо? Разве ты не все получил?
Это как пощечина, и я завожусь на полных оборотах:
– Ты сможешь мне объяснить, в конце концов, что стряслось? Какого хрена ты бросаешь трубки?
Кривя губы, Соня поднимает лицо к небу, подставляя каплям.
– Я вас видела. Видела ваши телячьи нежности у кафе. И как она? Лучше меня? Раскованней? Сосет, наверно, душевно?
Я не сразу вкуриваю, о чем говорит Жданова, но когда до меня доходит, то накатывает облегчение. Только в этом все дело?
– Это не то, что ты подумала, – я начинаю вываливать на нее обстоятельства той сцены. Рассказываю про то, как вляпалась Ритка, и что та девчонка была не в себе, а я впервые видел ее.
Вижу, что Сонька слушает, выражение лица ее меняется, но, походу, расслабился я преждевременно. Ничего внушающего оптимизм на Ждановском лице не обнаруживаю.
– Ты понимаешь. Я не предавал. Не изменял. Я помог человеку в беде. Слышишь, Сонь? – я тянусь, чтобы ее обнять, но она делает шаг назад.
– Слышу. Ты – молодец, правда. Герой. И за Ритку я очень рада, что все обошлось. Честно. Только это ничего меняет.
– Что? – я не верю своим ушам.
Как это не меняет? Я ни в чем не виноват, и она это знает! Теперь знает.
– Ты мне солгал. Хотя обещал, клялся. И что? Думаешь, это была невинная, ничего не значащая ложь? Ты хоть представляешь, что я почувствовала? Ты допустил, чтобы мне стало так больно! Ты разрушитель, – выносит Жданова свой вердикт.
– Я же не знал, что ты видела…
– И это твое оправдание? – горько усмехается Соня. – Ты и зимой не знал, что я так отреагирую, да? Ты ничего не знал. Как удобно, Рэм. А теперь я никогда не смогу тебе поверить. Всегда буду ждать от тебя лжи. Все напрасно. Ты не способен быть вне своего эго.
– Соня! – рычу я от несправедливости ее слов. – Что за детский сад! Ты готова вот так отказаться от всего, что между нами было?
– Что было, то прошло. Когда нет доверия, о чем вообще можно говорить?
– Мы с тобой поклялись, что будем рядом в самые тяжелые времена. Помнишь? – я показываю белеющую на загорелой коже пальцев отметину в виде креста. – Покажи мне свой шрам, Соня! Он же никуда не делся! Не веди себя как ребенок! Жизнь – не черно-белое кино, оно серое. И только мы сами можем сделать его цветным.
– Шрам? – горько смеюсь я. – А как быть со шрамами на сердце? Ты взрослый, умный… Скажи? Молчишь? Ты первый нарушил клятву.
– Соня, – меня жалит правда ее слов. Да, я это сделал первый. Один раз
