Я с тобой не дружу - Саша Кей

Но Жданова не собирается меня больше слушать. Обойдя меня по дуге, бросает через плечо:

– Уходи. Хотя нет. Можешь стоять тут, сколько влезет, а мне пора.

И полоснув по мне взглядом, уходит, оставляя меня кипеть от ярости.

Что? И это я все ломаю? От страха, что возможно что-нибудь когда-нибудь, чисто гипотетически, может пойти не так, она готова все умертвить своими руками? И чего стоит тогда ее любовь?

Я этого не понимаю.

Не понимаю.

Так хочется спрятать голову в песок и обвинить во всем меня?

Но посмотреть на ситуацию глазами Сони мне удается, только когда я добираюсь домой.

Я снимаю куртку, и мама кидается ко мне в прихожей. Увидев порезы, которые мне оставили мрази, она хватается за сердце.

– Рэм, – голос ее дрожит, – сыночек. Надо было позвонить…

– Я позвонил. Дяде, – отлично, теперь я еще и чувствую себя виноватым за ее испуг. Отвлекаю маму вопросом: – Как Ритка?

– Забилась в комнате. Даже Каримова выставила, – она нервно трет лицо. – Дима звонил. Сказал надо будет писать заявление, давать показания, еще что-то… Тебе тоже, наверное, я не запомнила. Отец все точно знает. Ужасный день…

– И не говори, – соглашаюсь я, направляясь в ванную, где у нас живет аптечка.

Мама идет за мной, как привязанная. Очевидно, ей просто необходимо видеть кого-то из своих детей, чтобы не паниковать.

– Слава богу, что у всех обошлось, – она смотрит, как я поливаю себя перекисью водорода. – Хорошего ничего нет, зато все живы. И Ритка, и ты, и у Ждановых вроде прогноз хороший…

Не у всех. У меня вот полный крах.

И тут до меня доходит с опозданием.

– Что? У Ждановых?

– Да, – мама кутается в халат и выглядит совсем не так по-боевому, как обычно. – Лена звонила, У Ильи был приступ. Он в больнице.

Я смотрю на свое отражение в зеркале и вспоминаю кучу пропущенных от Сони, ее фразу, что я первый нарушил клятву поддержать во что бы то ни стало, и свои слова: «Я помог человеку в беде». Наверное, для нее это было плевком.

Я возился с этой девчонкой, хотя это мог сделать кто-то другой. Я мог дать Каримову ключи от машины и попросить отвезти ее, а сам доставил бы Ритку домой и был бы свободен. Я должен был позвонить. Ответить. Приехать. И быть рядом.

И я не должен был врать.

Фактически, это не было враньем. Но это было нежеланием рассказывать.

– Мам, поставь чайник, – прошу я, потому что мне необходимо остаться наедине со своей виной.

Плещу в лицо холодной водой и слышу, как меня зовет сестра:

– Рэм, – слышится из ее спальни.

Заглядываю к ней. Выглядит жалко. Глаза затравленные. Такое не должно происходить с восемнадцатилетними девчонками. Да ни с кем не должно. Но особенно с моей сестрой.

– Спасибо, – благодарит меня и бледнеет от вида порезов. – Как Лена?

– С ней мать. Надеюсь, ты сделала выводы. Пора включать голову Рит, – устало говорю ей.

Кривит губы:

– Я же не знала… Я не хотела… – оправдывается она.

И я чувствую то, что, наверное, чувствовала Соня, когда я говорил ей, что просто не знал. Очень хочется наорать на Ритку, но, на самом деле, она ни в чем не виновата. Подростки должны не боясь ходить в походы, встречаться, веселиться. Просто вокруг есть твари, отравляющие жизнь.

И за свою полудетскую беспечность сестра получила очень жестокий урок.

А я потерял свой второй шанс.

Глава 71. Соня

Слезы кипят на глазах.

Я залетаю домой, и меня начинает трясти.

Оказывается, вот так рвать с самым важным человеком – невыносимо больно.

Швырнув в угол мокрый пакет, я запираюсь в ванной, чтобы побыть одной, чтобы задавить прерывающееся рыдания.

Он не изменял, и вроде бы должно стать легче. Наверное, можно было бы перешагнуть это, но я не могу.

Не могу.

Рэм соврал.

«Я же не знал…»

Он не знал, а я сгорела в один миг. Я ведь крепилась, ждала ответа на свой вопрос, надеясь, что Рэм меня успокоит.

Ничего не изменилось. Он сделал мне больно и сделает снова так же легко.

Стальные обручи стискивают грудь все сильнее. Больно дышать. Больно жить.

Мама стучит в дверь:

– Сонь? Промокла? Чайник поставить? – спрашивает привычные вещи, но голос настороженный.

– Да, – выдавливаю я.

– Все хорошо?

Ой, да отстаньте от меня все!

– Нормально все, – отвечаю, а голос скрипучий, в горле будто насыпана щебенка.

Пауза.

– Сонь, я в окошко видела вас с Рэмом… – начинает она.

Я сейчас завою.

– И что? – грубо обрываю я.

Почему все лезут, куда их не просят?

– Ничего, но если захочешь поговорить…

– Мам, я хочу не говорить о Рэме вообще. Совсем. Абсолютно. Так можно?

Я взвинчена, как последняя истеричка. Папа, Рэм, потеря невинности, разбитое сердце, разрыв… Не многовато ли для меня одной? Откровений и новых поучений я сейчас не выдержу.

– Ладно, – даёт заднюю мама, и становится тихо.

Плещу водой в лицо и смотрю в зеркало. Какая страшная. Нос красный, глаза распухшие. С этим надо что-то делать, если я собираюсь завтра куда-то идти.

Достаю телефон из заднего мокрого кармана. Менеджер из агентства отписался ещё минут двадцать назад, а я не заметила. Из-за моего молчания уже и Инна спрашивает, все ли в силе.

Отбиваюсь всем, что «Ок», по завтрашнее участие подтверждаю.

Как бы ни хотелось отсидеться в ванной до тех пор, пока не перестанет быть больно, нужно выходить. Платье все-таки надо померить.

Шмыгаю мимо родительской спальни, не хочу сочувствующих взглядов, я сейчас на грани, ощущение, что любая мелочь меня добьет.

Так и происходит. Неудачна попытка стащить джинсы срывает последние хлипкие платины.

Когда не получается справиться с липнущей к бедрам тканью, у меня вырывается психованный крик:

– Да чтоб тебя! Сколько можно!

Естественно, мама тут же нарисовывается с вопросом на лице.

– Мам, принеси, пожалуйста, пакет из прихожей, – продолжая злиться, я стараюсь стянуть тяжёлые непослушные джинсы.

Получается ценой сломанного ногтя, и меня несет.

Я оседаю на пол и захожусь в плаче.

Вернувшаяся мама бросает чертов многострадальный пакет и садится рядом со мной.