Я с тобой не дружу - Саша Кей

– Ничего, ничего… Это пройдет…

И мне так хочется верить, я утыкаюсь носом в ее халат и даю полную волю слезам.

Когда рыдания утихают, я икая спрашиваю:

– Правда, пройдет?

– Зуб даю, – вздыхает мама.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, нехорошо такое рассказывать, это уронит авторитет твоего отца, но был таким говнюком…

Это звучит у нее совершенно искренне.

– Но вы-то вместе, – возражаю я.

– Сонь, просто не бывает ни у кого. Завтра будет новый день, и все наладится, – обещает мама.

И я жду завтрашнего дня.

С утра понимаю, что я впервые в жизни прогуляю. Я ужасно плаксивая и меня штормит на эмоциональных качелях. От радости после разговора с вполне бодро звучащим отцом до истерики из-за того, что дома по-прежнему нет кофе.

Все усугубляется, когда и новый день подкладывает мне свинью.

Платье, до которого у меня только сейчас доходят руки, никуда не годится.

На фотке выглядело вполне благородно, а в реальности – паль галимая. Еще и нитки торчат из швов. Такое на светское мероприятие не наденешь.

Мама увидевшая, что я сейчас снова зареву перед зеркалом, пытается меня успокоить:

– Слушай, ну еще из-за этого расстраиваться будем? Сдашь его назад и все. Сходим в «Беллавиту» и купим тебе самое красивое платье.

– Мне сегодня надо, – в носу уже свербит.

– Хочешь мое платье? То черное? – расщедривается она.

Оно шикарное, я давно его хочу, но удавалось только поносить дома, пока мамы нет.

Она притаскивает вешалку и свою шкатулку с драгоценностями. Цацек у меня и своих полно, папа задаривает к каждому празднику, но ведь мамино всегда красивее…

Я не знаю, почему, но это работает.

В маминой платье и ее же сережках, я чувствую себя уверенней. Ощущаю себя сильной, взрослой и красивой, почти как мама.

Уловив, что я передумываю плакать, мама хмыкает и еще и своими дорогущими духами брызгает. Этот флер будто окутывает меня броней, и я собираю себя по кускам.

Мне даже удается отвлечься от мыслей о Рэме и по дороге в ресторан в такси зазубрить сланную информацию о косметике и заведении.

Поначалу я нахожу, что это была хорошая идея – согласиться сегодня здесь поработать. Дома я бы точно просто ревела в пижаме, пересматривая старые фотки и перебирая подарки Рэма. А тут я вынуждена отвлекаться, разговаривать, улыбаться…

Но улыбка тает, когда взгляд выхватывает в толпе знакомую женскую фигуру возле стойки с косметосом.

Инга!

Черт! Не может быть!

К Воловецкой я отношусь нормально. Даже местами восхищаюсь, ей почти удалось сделать из Демона человека. Но если она здесь, то и Горелов тут. И, может даже, не только он.

Я нервно озираюсь по сторонам, и замечаю Демона, беседующего о чем-то со взрослым мужиком. Я не хочу попасться ему на глаза и уже собираюсь смыться в другой зал, как чувствую, что меня берут под руку.

– Привет, Брошенка… – тянет знакомый бесячий голос.

Ник. Точно. Инна говорила, что он тут будет. Я дергаюсь, чтобы отцепиться от него и слинять, но его рука лишь соскальзывает мне на талию.

– Улыбайся, Соня. Улыбайся, – требует Рамзаев, сквозь зубы, также изображая радостный оскал.

Я воровато оглядываюсь на Горелова и встречаюсь с его нечитаемым взглядом, который он с моего лица переводит на обнимающую меня руку. По его лицу ничего непонятно. Даже то, узнал ли он меня или нет.

Я стараюсь не нервничать еще больше. Похоже, Рэма здесь нет, а Демон не знает про наши с ним отношения. Надеюсь на это. Ну не станет же он звонить другу, чтобы рассказать, что его подруга детства обнимается с кем-то в ресторане, правда же?

Глава 72. Рэм

Я на нуле.

Окружающий мир снова теряет краски, погружаясь в негатив.

Тихое бешенство переходит в вялый тупак, иногда вскрывающийся всплесками злости. Как, например, вчера, когда я после разговора с матерью хотел набрать Соню, чтобы узнать про дядю Илью, но она не брала трубку.

Едва удержался от мерзкой бабской истерики с битьем посуды.

Но случившееся с Ильей Захаровичем, как бы извиняет Жданову. Она на взводе, я помню, как ее колотило, когда у него была операция. Она сейчас все воспринимает, как конец света.

Блядь! Только какого хера его устраивать? Мало пиздеца, надо еще и апокалипсис замутить.

Стиснув зубы, решаю дать ей время прийти в себя, переварить, осмыслить, убрать максималку. Решить-то решаю, а по факту за душу тянет. Сука, гложет потребность увидеть ее прямо сейчас.

Вечер и ночь я еще выдерживаю, а с утра, как долбанный сталкер, шарюсь по ее онлайн-расписанию и тащусь в универ, в котором мне делать нечего.

А ее там нет!

Только дебил-Дениска.

Какая-то кукла с бестолковыми глазами сообщает мне, что Ждановой сегодня не было. Это Соньки-то? Да она никогда не прогуливает! Ей отец намертво в башку вбил, что учеба – это очень ответственно. На моей памяти Соня один раз бунтовала классе в десятом и собиралась прогулять какую-то хрень типы физры, но в итоге сломалась и поперлась на урок.

А тут не пришла.

И думай теперь: это чтобы меня не видеть, или случилось что.

Используя второй варик как предлог, я делаю дозвон.

Мимо кассы. Она реально меня заблочила!

Вот так, значит. Все рвем, все ломаем, а мудак, конечно, я.

На горизонте снова маячит перспектива торчать под окнами на Красноармейской, пополняя количество окурков в местной мусорке.

Я уже намыливаюсь к знакомому дому, когда меня вызванивает дядя, напоминая, что сегодня у нас до хрена дел, и я вместе с Риткой и мамой тащусь к нему, чтобы оформить все, как положено. Вся эта мутатень затягивается до самого вечера, но она хоть немного отвлекает меня от желания рвануть к Ждановой. Но только немного.

Я все время возвращаюсь к ее резким словам под дождем. Ей так легко это далось? Для нее все, что было между нами, ничего не значит?

Нутро болит от мысли, что она меня вычеркнула из своей жизни, а в сердце месиво. Носится только со своими чувствами. Блядь, а я, что, каменный?

Оказавшись дома, мечусь по комнатам, как неприкаянный. Взгляд падает на глянцевые обложки, часть из которых подарила мне она. Рука сама тянется к ним, и, раскрыв последний альбом,