Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Такая жесткая позиция правительства Романа II по отношению к Германии означает, что русско-византийские противоречия были к тому времени уже, скорее всего, урегулированы. Те самые «вои в помощь», в которых было отказано Ольгою Константину VII, при Романе II участвуют в операциях Никифора Фоки против арабов на Крите в августе 960—марте 961 г. (Theoph. Cont., p. 476.14; Продолж. Феоф., с. 198; Muralt, 1855, р. 535; Schlumberger, 1890, р. 46-47); упомянутые выше «дружественные послания» Романа II достигли Киева не позже весны или начала лета 960 г., так что пополнение к русскому корпусу, в течение лета отправившись в Царьград, в августе уже вполне могло отплыть на Крит. Впрочем, этот аргумент следует воспринимать cum grano salis, так как трудно сказать со всей определенностью, был ли этот русский отряд вновь прибывшим подкреплением или одним из тех, что находились на византийской службе уже в середине 950-х гг., т. е. в силу договора 944 г. Действительно, по данным арабских источников (правда, довольно поздних — первой четверти XIII в.) какие-то русские участвовали в 954 г. в битве с войсками Сайф ад-Даулы под стенами Хадата (Васильев А. А., 1904, с. 279); согласно более современному свидетельству ал-Масуди, русские воины, наряду с болгарскими и армянскими, были и в составе гарнизонов, размещенных в 956 г. по сирийской границе (Бейлис, 1961, с. 28-29; Пашуто, 1968, с. 66). Однако если датировать катастрофическое поражение предыдущей критской экспедиции под командованием патрикия Гонгилы не 949 г., а серединой 950-х гг. (см. выше). то острая заинтересованность Константинополя в пополнении русского корпуса, проявленная им в переговорах 957 г., станет понятна: ведь в войске Гонгилы находился довольно крупный русский отряд (Const. De cerim. II, 45, р. 664.15: ок. 600 человек), вероятно, истребленный арабами. Кроме того, завоевания Святослава, прежде всего, окончательное разрушение им Хазарского каганата, результатом которого явилось установление русской доминации в Восточной Европе, были бы невозможны без благожелательного нейтралитета Византийской империи (Сахаров, 1991, с. 205). Можно догадываться, что такой нейтралитет (так же, как и приглашение Святослава в качестве союзника Византии против Болгарии в 968 г.: см. главу VI) был обусловлен одним из пунктов договора, сопровождавшего урегулирование русско-византийского конфликта при Романе II.
Ясным свидетельством перемен в политическом курсе Константинополя по отношению к Руси служит и быстрая неудача миссии Адальберта. Вполне вероятно, что эти перемены были облегчены и случившимся приблизительно в то же время вокняжением в Киеве возмужавшего Святослава, не проявлявшего (по крайней мере, в начале своего правления) интереса к проблеме крещения Руси. Возможно, антихристианские эксцессы, сопровождавшие приход к власти языческой «партии» во главе с молодым князем, и послужили причиной гибели кого-то из спутников Адальберта. М. Д. Приселков (1913, с. 14) предполагал, что Ольга не удовлетворилась той степенью автономии, которую предложил русской церкви Оттон I. При всей гадательности этого мнения оно часто повторяется в литературе (Vernadsky, 1948, р. 41; Пашуто, 1968, с. 120; и др.), но не представляется вероятным: вопросы такого рода должны были обсуждаться и решаться еще во время переговоров.
* * *Главные итоги нашего исследования сводятся к следующему.
Датировки пребывания княгини Ольги в Константинополе в разных источниках (древнерусских, «Продолжении Регинона», трактате Константина VII «О церемониях») противоречивы. Данные обрядника Константина следовало бы, разумеется, предпочесть всем остальным как показания не только современника, но и очевидца, если бы они сами не допускали различных толкований и двоякой датировки — 946 и 957 г.
Попытки решить дилемму, не выходя за пределы De cerim. II, 15, не приносят успеха. В пользу 946 г. свидетельствует указание на IV индикт в заголовках, однако применительно к приемам Ольги такой датировке препятствует упоминание во время одного из них ребенка Романа II, у которого в 946 г. детей быть не могло. Невозможность поправить дело с помощью сколько-нибудь приемлемой конъектуры также является косвенным аргументом против 946 г. В то же время ряд наблюдений говорит о вероятности более позднего происхождения заголовков.
Описание приемов арабских послов (тарситов) в De cerim. II, 15, которые (приемы), согласно заголовкам, имели целью заключение мира и обмен пленными, вступает в противоречие с подробным рассказом о византийско-арабском обмене пленными (не мире!) в 946 г. у современного арабского историка ал-Масуди; плохо согласуется с ал-Масуди и известие об обмене пленными в «Продолжении Феофана». Подобных противоречий с тем, что известно о византийско-арабских отношениях в 957 г., не наблюдается. Исходя только из содержания главы II, 15, надо констатировать, что описанные в ней приемы арабов и Ольги могли относиться к 957 г. Вероятная датировка второго брака Романа II 953/4 г. позволяет думать, что в 957 г. у него могли быть дети — вероятно, дочь Елена (не исключено, что и сын Василий). В такой ситуации решающий голос приобретают источники помимо De cerim. II, 15.
Все они приурочивают крещение Ольги к ее пребыванию в Константинополе, поэтому неубедительна гипотеза о том, что обращение княгини состоялось в Киеве до ее поездки в Царьград (Е. Е. Голубинский, Г. А. Острогорский). В древнерусской традиции господствует дата крещения 6453 (955) г., Скилица относит его неопределенно ко времени Константина VII, а «Продолжение Регинона»
