Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

С развернутой аргументацией в пользу первой из них выступил в работах 30—60-х гг. нашего века польский исследователь К. Бучек (Buczek, 1938, s. 203; idem, 1959, s. 43; idem, 1965, s. 132). Поскольку, по К. Бучку, во-первых, не только пражская грамота 1086 г., но и записка испанского еврея Ибрагима Ибн Якуба, посетившего Центральную Европу в 965/6 г. (Ibr. Ja’k., р. 50: «Страна Буислава [Болеслава II Чешского. — А. Н.] простирается в длину от города Праги до города Кракова»), недвусмысленно свидетельствуют о принадлежности Кракова Чехии по меньшей мере до 973 г., времени учреждения Пражской епископии, а во-вторых, «Повесть временных лет» под 981/2 г. говорит о Перемышле и Червене как польских городах, то приходится делать вывод, что последние оказались в руках польского князя Ме́шка I (ок. 969—992) между 973 и 981 гг. — вероятно, в результате расстройства польско-чешского союза после смерти в 977 г. первой жены Ме́шка чешки Добравки. Следовательно, сообщение древнерусской летописи следует предпочесть данным Козьмы Пражского, будто Краков был захвачен поляками только после смерти чешского князя Болеслава II (967—999), т. е. после 999 г. Такова вкратце точка зрения К. Бучка.

Оценивая ее, надо признать, что сведения первого чешского хрониста в данном случае действительно сбивчивы: относя утрату Кракова Чехией ко времени преемника Болеслава II, он при всем том приписывает захват Малой Польши Ме́шку I, умершему еще в 992 г. Поэтому давно раздавались голоса в пользу более ранней, чем то показано у Козьмы, датировки события. Чаще всего, однако, речь идет о 989/90, реже — о 987/8 г. (см. последний обзор проблематики: Labuda, 1988а, s. 264-292), для чего есть свои причины, не имеющие отношения к походу, датированному в летописи 981/2 г. (дело в том, что, описывая вооруженную борьбу Чехии и Польши в 990 г., Титмар Мерзебургский упоминает некое «королевство», regnum, отнятое Ме́шком у Болеслава Чешского, которое и стало причиной войны [Thietm. IV, 12, р. 146]; чаще всего это «королевство» идентифицируют с Силезией, но нередко и с Малой Польшей или и той, и другой вместе). Кроме того, следует помнить, что датировка Козьмы не настолько сомнительна, чтобы не находить себе до сих пор сторонников в науке (Havlik, 1961, s. 72; Łowmiański, 1961, s. 72;[39] и др.). Все это делает точку зрения К. Бучка, приписывающего Козьме Пражскому ошибку в целых двадцать лет, проблематичной. Относить польско-чешский разрыв и начало открытой войны между двумя западнославянскими странами к столь раннему времени было бы опрометчиво еще и потому, что после смерти в 983 г. Оттона II (973—983) ситуация 974—977 гг. повторилась до деталей: и чешский, и польский князья по-прежнему пребывали в одном лагере, снова выступив союзниками все того же баварского герцога Генриха II (955—976, 985—995) против малолетнего престолонаследника Оттона III (983—1002) (Lübke, 3, №228, где и главная литература вопроса; то, что Ме́шко I, если судить по молчанию источников, никаких активных действий в поддержку баварского герцога не предпринял, сути дела не меняет; участие польского и чешского князей в избрании Генриха Баварского королем на кведлинбургском съезде в марте 984 г., через три месяца после коронации Оттона III в Аахене, не может быть расценено иначе, как открытое выступление против Оттона). Сколько-нибудь широкого признания гипотеза К. Бучка не нашла.[40]

Зато весьма пестр лагерь тех, кто либо отрицал достоверность летописной статьи 6489 г. в целом, либо подвергал ее редактированию, которое коренным образом меняло смысл известия. Если не следовать за К. Бучком и, исходя из сведений Ибрагима Ибн Якуба и пражской грамоты 1086 г., признать, что в момент похода Владимира Краковская земля так или иначе находилась под властью чешских Пржемысловичей, то необходимо будет допустить, что в «Повести временных лет» упоминается на самом деле не о русско-польском, а о русско-чешском конфликте; такова точка зрения многих, преимущественно чешских, исследователей (Novotný, 1912, s. 579-580; Havlik, 1961, s. 70-73; Исаевич, 1972, с. 107-142; и др.). Понятно, однако, что подобное заключение может претендовать на убедительность только в том случае, если удастся объяснить, каким же образом возникло тогда ошибочное сообщение древнерусской летописи. Попытки такого рода действительно предпринимались, но ни одну из них нельзя признать удачной.

Так, А. А. Шахматов (1908в, с. 461-462) догадывался, что статья 6489 г. явилась домыслом составителя реконструируемого исследователем так называемого «Древнейшего свода» конца 1030-х гг. на основе припоминаний о событиях, связанных с борьбой Руси и Польши за Червенские города в первой половине XI в. — с захватом их польским князем Болеславом I Храбрым (992—1025) в 1018 и отвоеванием дружинами Ярослава и Мстислава Владимировичей в 1031 г. (ПСРЛ, 1, стб. 144, 150; 2, стб. 131, 137); датировка же именно 6489 г. объясняется якобы тем, что летописец вычел из 1031 г. «круглое число» — ровно 50 лет. Слабость этого построения очевидна. Не говоря уже об уязвимости гипотезы А. А. Шахматова о «Древнейшем летописном своде» 1037/9 г., оно вызывает сомнения еще и потому, что остаются непонятны мотивы, побудившие летописца XI в. измышлять фиктивный поход полувековой давности. Не видно и никаких текстологических затруднений, которые заставляли бы с подозрением отнестись к известию о походе «к ляхом» (мы имеем в виду содержание статьи 6489 г., но не ее датировку). Его концовка «... иже суть и до сего дьне под Русью», конечно, выдает руку редактора, но относится к числу стереотипных ремарок, которые сами по себе ничего не говорят о степени редакторского вмешательства в текст. Тождественная формула не раз встречается в «Повести временных лет», причем как в тех ее частях, которые относятся к началу XII в. (ср. об уличах и тиверцах в рассказе о расселении славянских племен: «... и суть гради их и до сего дьне»: ПСРЛ, 1, стб. 13; 2, стб. 9-10), так и в более ранних слоях (выражение «... есть же могыла его и до сего дьне» неоднократно сопровождает известия о погребении древнейших русских князей: там же, 1, стб. 39, 55, 75; 2, стб. 29, 43, 63). Это позволяет предполагать, что она вносилась именно составителем «Повести», а не безвестным летописцем первой половины XI в. Станет ли кто-либо на этом основании утверждать, будто известие о походе «к ляхом», равно как, скажем, о смерти Олега или Игоря, целиком сочинены в начале XII в.? Отсутствие же этого похода в каталоге военных предприятий Владимира Святославича из «Памяти и похвалы» Иакова Мниха, разумеется, еще не может служить достаточным поводом