Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

одной стороны, он стремится опровергнуть летописную хронологию (в частности, доказать, будто битвы у Любеча в 1016 г. вообще не было, а имело место только одно военное столкновение между Ярославом и Святополком — в 1019 г.), а с другой — готов допустить, что сражение у Любеча все-таки было, но не в 1016, а в 1015 г., так что первое княжение Святополка в Киеве продолжалось не более двух месяцев (Ильин Η. Н., 1957, с. 134-169). Передатировка битвы у Любеча с 1016 на 1015 г. имеет под собой некоторые источниковедческие основания и нашла себе сторонников среди летописеведов (Бережков, 1963, с. 225; ср.: Шахматов, 1908в, с. 503), хотя признать ее вполне удовлетворительной нельзя (Назаренко, 1984б, с. 13-15; см. также ниже). Главное, однако, в том, что она не может служить опорой для гипотезы о Ярославе как убийце Бориса и Глеба, поскольку последние погибли, в любом случае, раньше «сечи у Любца», которая состоялась поздней осенью или в начале зимы («бе бо уже в замороз»: ПСРЛ, 1, стб. 141-142; 2, стб. 129; НПЛ, с. 174-175). Поэтому более последовательной представляется точка зрения В. Д. Королюка (1963, с. 236-239), который считает, что летописный рассказ «полностью опровергается» сведениями Титмара и что битвы у Любеча не было либо в ней столкнулись не Ярослав и Святополк, а Ярослав и один из других наследников Владимира Святого. Так как В. Д. Королюку было, без сомнения, известно, что данное противоречие между «Хроникой» Титмара Мерзебургского и «Повестью временных лет» обсуждалось в науке задолго до выхода в свет книги Η. Н. Ильина (см., например: Фортинский, 1872, с. 198; Линниченко, 1884, с. 85, 87; и др.) и с совсем другим результатом, то его ссылку на анализ, проделанный Η. Н. Ильиным, приходится понимать так, что недостоверность древнерусской традиции о вокняжении Святополка в Киеве после смерти отца Η. Н. Ильиным вполне доказана. Такой вывод представляется нам неверным.

Поскольку гипотеза Η. Н. Ильина держится не столько на результатах внутрилетописного источниковедения (они шатки), а, по сути дела, только на свидетельстве Титмара, что уже летом-осенью 1015 г. Святополка не было в Киеве, то для его правильной оценки важно учитывать, что оно плохо согласуется с другими сведениями того же Титмара о немецко-польско-русских взаимоотношениях в 1015—1017 гг. Изложим вкратце эти сведения.

Болеслав не последовал неоднократным приглашениям императора Генриха II (1002—1024) явиться к нему, чтобы оправдать свое уклончивое поведение во время коронационного похода Генриха в Рим (1014 г.), а также враждебные империи дипломатические шаги, предпринятые Болеславом в Чехии. В результате летом 1015 г. началась третья в течение правления Генриха польско-немецкая война. Кампания в августе-сентябре этого года закончилась решительным успехом польского князя (Thietm. VII, 17-23, р. 418-424). Летом следующего года император был занят сначала бургундскими, а затем лотарингскими делами, Болеслав же тем временем укреплял свои границы и, узнав о неудаче Генриха в Бургундии, повел себя чрезвычайно вызывающе («nimis extollitur»: ibid. VII, 27-29, 49, p. 430-434). Но внезапно в январе 1017 г. в Альштедт, одну из тюрингенских резиденций императора, где собрался съезд князей, прибыли послы от Болеслава с предложением начать переговоры о мире. Генрих встретил их благосклонно, заключил перемирие и отправил к польскому князю ответное посольство. Тот, однако, на переговоры не явился, мотивируя это тем, что опасается заговора своих врагов, и послы вернулись в начале февраля в Мерзебург ни с чем. Император решил начать поход на Польшу. В середине июля немецкое войско форсировало Эльбу. В то же время от Болеслава вернулось еще одно немецкое посольство, ведшее с ним мирные переговоры, и после совещания с Генрихом снова отправилось к Болеславу, но так ничего и не добилось. Война началась, однако неудачи вновь преследовали императора, и в начале сентября он отступил в Чехию. В октябре, во время пребывания Генриха в Мерзебурге, сюда явились послы от Болеслава, предложившие переговоры, на что император дал согласие (ibid. VII, 50-51, 59-61, 63-65, р. 460-462, 472-474, 476-478). Только после этого Генрих узнал, что Ярослав Владимирович сдержал свое обещание и также воевал против Болеслава, но его успех ограничился захватом одного из городов (это известие подробно анализируется ниже). В результате 30 января 1018 г. в Будишине (Баутцене) между Польшей и Германией был заключен мир (ibid. VII, 65; VIII, 1, р. 478, 492-494).

Характер будишинского мира и поход Болеслава на Киев летом 1018 г. ясно говорят о решимости польского князя вмешаться в дела на Руси. В самом деле, по будишинскому миру, несмотря на полный успех Болеслава в войне, Польша удовлетворилась тем, что уже и так имела до начала конфликта 1015 г.: Лужицкой маркой и землей мильчан (Майсенской маркой). Немецкую помощь Болеславу в русском походе трудно назвать внушительной — триста копий («Fuerant in auxilio predicti ducis ex parte nostra trecenti... viri»: Thietm. VII, 32, p. 530; Назаренко, 1993б, c. 137, 143). К тому же неясно, был ли это отряд, предоставленный Генрихом по условиям договора, или речь идет о какой-то части связанной с Болеславом восточносаксонской знати (см. Ann. Quedl., а. 1019, р. 84, где сказано, что Болеслав покорил Русь «с помощью саксов»: «auxilio Saxonum»); некоторые исследователи предпочитают говорить о саксонских наемниках польского князя (Schmitthenner, 1934, s. 17-20; Holtzmann R., 1935b, s. 531, Anm. 6; Свердлов, 1972б, c. 293; cp.: Bartels, 1920, s. 14-15). В любом случае, немецкий отряд представлял собой подмогу скорее символическую. Для сравнения можно привести, с одной стороны, тысячу варяжских наемников у Ярослава в его походе против Святополка в 1016 г. (ПСРЛ, 1, стб. 141; 2, стб. 128), шеститысячный русский корпус, решивший судьбу византийского императора Василия II (976—1025) при Авидосе в 989 г. и затем оставшийся на византийской службе (Степ. Тарон., с. 201; Steph. Taron. III, 43, s. 210-211 [= Kawerau, 1967, s. 43]), или три тысячи «панцирных воинов» польского князя Ме́шка I (ок. 960—992) (Куник—Розен, 1878, с. 47; Ibr. Ja’k., р. 46), а с другой — триста «панцирных воинов» («milites loricati»), приданных Болеславом I германскому императору Оттону III (983—1002) в качестве почетного эскорта после гнезненского съезда (Thietm. IV, 46, р. 184), пятьсот копий, выделенных императором Конрадом II (1024—1039) для поддержки польского князя Казимира I Восстановителя (1038/9—1058) в 1039 г. (Gall. I, 19, p. 44; Галл, с. 51), или семьсот «отроков» личной дружины туровского князя Святополка Изяславича в 1093 г. (ПСРЛ, 1, стб. 218; 2, стб. 209).

Таким образом, главным для