Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

вероятным, что дипломатическая акция польского князя в Киеве была одновременна его мирным предложениям (не возымевшим успеха), с которыми Болеслав обратился к Генриху II в начале 1017 г.; возможно, к этому же времени относилось и первое, неудачное, сватовство Болеслава к Оде. Такое предположение позволило бы понять причину отказа, полученного польским князем со стороны как Германии, так и Руси: союзники надеялись на успех предстоявших совместных действий против Польши, тогда как в октябре 1017 г. или позже Ярослав, зная о поражении императора в Силезии и едва отбив от Киева наведенных Болеславом печенегов (см. ниже), вряд ли так резко отказался бы от мира с Польшей, который обеспечивал ему (хотя бы временно) отказ последней от поддержки Святополка.

Усилия Болеслава заключить мир с Германией в январе-феврале 1017 г. окончились неудачей, надо полагать, отнюдь не из-за коварства польского князя, как по привычке объясняет дело чрезвычайно не любивший Болеслава Титмар: едва ли Болеслав требовал тогда большего, чем через год, при заключении будишинского мира. Весьма возможно, что Генрих, учитывая опасения польской стороны перед русско-немецким альянсом, пытался добиться от нее таких уступок, на которые она пойти не могла. Из глухого намека Титмара на какие-то переговоры между Генрихом и Болеславом непосредственно перед началом кампании 1017 г. трудно понять, от кого исходила инициатива этих переговоров: польский ли князь все-таки надеялся в последний момент избежать войны на западе, или германский император сделал еще одну попытку вырвать у Болеслава желаемые уступки. Но и в том, и в другом случае ясно одно — и именно это важно для нас: Болеслав был тогда крайне заинтересован в мире с Германией; ср. ту неуместную поспешность, с какой через год Болеслав сочетался браком с Одой, не дождавшись даже окончания Великого поста и действуя, тем самым, как замечает Титмар, «без церковного благословения» («absque canonica auctoritate»).

Конечно, такая заинтересованность и вызванная ею исключительная дипломатическая активность польского князя перед лицом угрожавшей ему в 1017 г. войны на два фронта не может показаться удивительной — но только если признать, что Святополк явился к тестю как раз зимой 1016— 1017 гг., после чего Болеслав немедленно и предложил Генриху мир. И напротив: поведение польского князя в 1015—1017 гг. трудно понять в предположении, что Святополк находился при его дворе уже осенью или даже летом 1015 г.

Действительно, если ситуация в Киеве в 1015 г. была такой, какой ее представляет «Повесть временных лет» только в 1017 г., то почему же лишь в начале 1017 г. Болеслав вдруг начинает активные переговоры с империей? Почему он упускает наивыгоднейшую возможность завершить свою третью войну с Германией приемлемым миром уже в 1016 г., когда Генрих был так занят в Бургундии и Лотарингии? Почему полтора года Болеслав не только медлит, но и, укрепляя полабские марки — предмет спора между Польшей и Германией, — явно готовится к продолжению войны? Почему он допускает, вследствие такой медлительности, сложение русско-немецкого союза для того только, чтобы тотчас же после его заключения пустить в ход все дипломатические средства как на западе, так и на востоке для подрыва этого союза? Почему, наконец, если, предположим, Болеслав сознательно шел на продолжение войны с империей, желая заключить мир не иначе, как с позиции силы, и только затем оказать помощь Святополку, — почему в таком случае он вдруг развернул столь лихорадочную деятельность в начале 1017 г. во избежание желанной войны?

Все эти вопросы обречены остаться безответными. Подобное поведение такого искушенного политика, как Болеслав I — по характеристике летописца, он «бяше смыслен» (ПСРЛ, 1, стб. 143; 2, стб. 130), Титмар же подчеркивает его «лисью изворотливость» («vulpina calliditas»: Thietm. IV, 58, p. 200) — немыслимо. И наоборот, оно выглядит естественным и логичным, если принять летописную хронологию и признать, что Святополк «бежа в ляхы» только после Любечской битвы глубокой осенью или зимой 1016 г. Не учитывать всех перечисленных обстоятельств, подробно обрисованных Титмаром, и в то же время придавать решающее значение сообщению Титмара же, что Святополк бежал в Польшу сразу после смерти Владимира Святославича, едва ли логично: трудно отрицать, что мерзебургский хронист, хотя и современник событий, мог и не знать в деталях всех перипетий внутрирусской борьбы в 1015—1016 гг. Более того, есть некоторые данные, позволяющие судить о причинах неосведомленности в остальном хорошо информированного хрониста, которая столь смущает историков.

Дело в том, что блок русских известий в VII книге, посвященный св. Владимиру (главы 72-74), не имеет единого происхождения: если книга в целом создавалась в течение 1014—начала 1018 гг., по следам описываемых событий, то глава VII, 74, как будет показано ниже, является позднейшей припиской, сделанной, очевидно, после того как Титмар примерно в октябре-ноябре 1018 г. получил дополнительную информацию от одного из участников похода Болеслава на Киев летом того же года. О разных источниках глав VII, 72-73 и VII, 74 свидетельствует и совершенно несхожий образ Владимира Святого, рисуемый в них. В первых двух покойный киевский князь предстает нераскаянным грешником, принимающим адские муки за женолюбие, «беззаконником», «распутником», который терзаем «пламенем возмездия», «так как, по свидетельству учителя нашего Павла (Евр. 13, 4. — А. Н.), Господь наказует прелюбодеев» («... viri... iniusti... ас fornicatoris illius ultrices flammas ..., quia nostro doctore Paulo teste adulteros iudicat Deus»), в третьей же он «смыл пятно содеянного греха усердными и щедрыми милостынями. Ибо написано: Подавайте милостыню, тогда все будет у вас чисто (Лук. 11, 41. — А. Н.)» («... peccati maculam peracti assidua elemosinarum largitate detersit. Scriptum est enim: Facite elemosinam, ac omnia sunt vobis munda»: Thietm. VII, 73-74, p. 488; Назаренко, 1993б, c. 136, 141). Итак, если эти последние «благоприятные» для Владимира сведения были получены из Киева и, насколько можно судить, отражают начальные формы древнерусской житийной традиции о св. Владимире (см. об этом в главе IX), то каково происхождение первоначальной «неблагожелательной» по отношению к Владимиру информации Титмара?

На основании формы, в которой передается древнерусское имя «Володимѣръ», можно было бы предположить, что непосредственным источником этой информации был польский. В самом деле, имя Владимира названо в «Хронике» дважды (см., кроме анализируемого фрагмента: Thietm. IV, 58, р. 196; Назаренко, 1993б, с. 134) и оба раза в полонизированном виде: Wlodemirus — именно в восточнолехитских диалектах слав. *wald- (др.-русск. волод-) дало wlod-. Однако такому прямолинейному заключению противоречит целый ряд нюансов. В «русских главах» VIII книги, построенных, как следует думать,