У истоков американской истории. Массачусетс. Мэриленд, 1630-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

Но как раз на это благополучное время (вторую половину 1631 г. — начало 1632 г.) пришлись «дела» Рэтклифа, Линна и Кнауэра. Правонарушители не являлись, подобно Мортону или Гардинеру, «чужаками», а принадлежали к числу тех, кто составлял основную массу колонистов. Вряд ли они были совсем одиноки в своих суждениях. Вопрос о компетентности и правомерности вмешательства Уинтропа в дела уотертаунского прихода наверняка волновал многих прихожан, так и не снявших Брауна с поста старейшины. То был вопрос принципиальный. Речь шла не о судьбе отдельного человека, а о покушении на одну из основ конгрегационализма — независимость церкви, тем более от светской власти.

Пробуждению общественной инициативы колонистов способствовало избавление от страха перед голодом и другими напастями жизни в девственной стране. У поселенцев появилась возможность внимательнее посмотреть на то, что делается вокруг, на устанавливаемые магистратом порядки; выпадало время, чтобы поразмыслить над стеснявшими ограничениями, несправедливостью, совершаемой по отношению к соседу или другу; регулярнее стало взаимное общение, а следовательно, чаще обмен мнениями по важным делам, по отдельным вопросам создавалось групповое или коллективное мпепие.

У магистрата стали возникать трудности при решении дел, которые затрагивали интересы колонистов. Смелее других в защиту этих интересов выступили уотертаунцы. Насторожившись после «дела Брауна», они не позволили магистрату узурпировать право налогового обложения (У, I, 74–75).

В феврале 1632 г. в Бостоне объявили о денежном сборе на строительство военных укреплений в Ньютауне. Жители Уотертауна выдвинули возражения. Насколько можно судить, они не были против своего участия в пожертвованиях, но вновь поставили принципиальный вопрос: правомочен ли магистрат вводить налоги? Налоговый вопрос волновал их, наверное, еще в Англии. Позиция парламента, практика Виргинской компании да и смысл хартии их собственной компании говорили им, что вопрос о налогах должен решаться налогоплательщиками. Собрание фрименов Уотертауна сочло, что, выполнив распоряжение магистрата, колонисты создадут прецедент и «закабалят себя и свое потомство».

На демарш уотертаунцев магистрат ответил ловким ходом. Губернатор к ним не поехал. Главных оппозиционеров вызвали в Бостон, что лишало их непосредственной поддержки земляков. На совещании им объяснили: магистрат — не просто собрание уважаемых лиц, выносящих суждения по тому или иному вопросу; магистрат — тот же парламент, чьи постановления обязательны для исполнения, ибо ассистенты — полномочные избранники фрименов; фримены вправе одобрять и критиковать решения и деятельность магистрата, вправе вносить любые предложения, но делать это следует на ежегодных Общих собраниях. Оппозиционеры «объяснением полностью удовлетворились». «Их извинения были приняты и их оскорбительное поведение прощено».

Логично, справедливо, полюбовно. Да, если бы предшествовавшая деятельность магистрата не убеждала в том, что он стремится играть скорее роль короля, чем парламента. Если же магистрат и был своеобразным парламентом, то и он не обошелся без «короля» — Уинтропа. Вероятно, его самовластие побудило ассистентов в марте 1632 г. настоять на увеличении числа регулярных заседаний магистрата (ежемесячно в первый вторник)[175]. Так сокращался срок единоличного правления губернатора.

1 мая взбунтовался Дадли, заявив об оставлении им поста заместителя: он решил «раскрепостить свою совесть, высказываясь свободно» (У, I, 76–77). Ассистенты возражали, ссылаясь на необходимость решения этого вопроса Общим собранием, до которого оставалось несколько дней. Как видно, боялись, что самостоятельный уход столь важной персоны придаст фронде больший эффект, развяжет фрондеру руки, а магистрат лишит времени на подготовку общественного мнения в свою пользу. Времени поэтому не теряли. Отказав Дадли, ассистенты тут же, явно с целью дискредитации, обвинили его в ростовщичестве (продаже 7,5 бушелей зерна «бедным людям» с обязательством вернуть потом 10) и расточительном расходовании на строительство собственного дома досок и гвоздей. Это, говорил Уинтроп, наносит большой урон общественным запасам, служит плохим примером для других.

Дадли отрицал непомерное использование строительных материалов, но подтвердил коммерческую сделку. Он считал совершение ее своим неоспоримым правом. И хотя ростовщичество было налицо, спор по этому поводу мог стать опасным для магистрата. Дадли был не единственным, кто отстаивал свободу предпринимательства и занимался им весьма энергично. Сам Уинтроп, старавшийся явить себя примером бескорыстия, занял вскоре после приезда и с помощью сервентов расчистил 600 акров земли. Это был первый и единственный земельный надел, зарегистрированный в 1631 г. К описываемому времени Уинтроп вступил во владение построенным для него и на его средства небольшим кораблем, предназначенным для прибрежной торговли[176]. Спор о ростовщичестве быстро заглох.

Главная опасность дадлевской фронды заключалась в том, что он, заместитель губернатора, громогласно заявил о подавлении в магистрате независимых суждений. А «высказываться свободно», и не только в рамках магистрата, хотел не один Дадли. На описываемом собрании ассистентов Уинтроп информировал их, что колонисты требуют изменения процедуры избрания губернатора и его заместителя, настаивая на их прямом избрании фрименами. Авторитарное правление магистрата породило у некоторых ассистентов укрепившуюся привычку к неконтролируемой власти. Услышав сообщение Уинтропа, бывший юрист, ассистент Роджер Людлоу, «разгневался и заявил, что тогда у нас не правительство, а нечто промежуточное и каждый сможет делать, что захочет» (У, I, 78). Людлоу даже угрожал вернуться в Англию. Остальные члены магистрата, понимая, что речь идет о законном требовании, старались смирить ярость Людлоу.

Расходясь по домам, ассистенты думали: «Итак, день был испорчен, и ничего хорошего сделано не было…». Это огорчало их тем больше, что они «препоручили ход данного совещания Богу с большей серьезностью, чем делали это обычно» (У, I, 79). Записав приведенные слова, Уинтроп совершил немалый грех. Он но сути дела роптал на «Всевышнего», от которого хотел вмешательства в свою пользу.

8 мая 1632 г. состоялось Общее собрание (У, I, 79–80). «Единодушно поднятием рук было решено, что губернатор, его заместитель и ассистенты должны избираться всем собранием, состоящим из губернатора, его заместителя, ассистентов и фрименов, и что губернатор будет всегда избираться из числа ассистентов»[177]. Это означало возвращение фрименам их права на избрание губернатора и его заместителя, которое магистрат отнял у них в 1630 г. Губернатором опять стал Уинтроп. Его заместителем — Дадли, чью отставку собрание не приняло[178].

Не прошел бесследно недавний демарш уотертаунцев: обсуждался вопрос о налогообложении. Постановили выделять от каждого поселка два человека (всего 16), которые вместе с магистратом должны готовить для ежегодных собраний рекомендации по сбору средств на общественные нужды. На 50 человек увеличилось число фрименов. Иначе говоря, «аристократический» магистрат испытал нажим со стороны фрименской «демократии» (большинство колонистов, не будучи