Славяне: происхождение и расселение на территории Беларуси - Эдуард Михайлович Загорульский

и оформившиеся к этому времени диалекты аккадских (восточносемитский) и других семитских групп. Хетте кий и лувийский диалекты древнейшего дочернего языка общеиндоевропейского — общеанатолийского, судя по гидронимическим данным, формировались и развивались на территории Малой Азии. Отсюда с достаточной долей вероятности можно предположить, что прародина индоевропейского праязыка находилась по соседству. Если бы не было никаких других данных, то ее можно было бы поместить к западу или востоку от той области, т. е. на Балканах или на Ближнем Востоке.

Дополнительные материалы для уточнения места прародины содержатся в праиндоевропейской лексике. Многочисленная серия праиндоевропейских слов связана с высокогорным ландшафтом (вершина горы, скала), с горными озерами и быстрыми реками, с горной растительностью (горный дуб), с жаркой и холодной погодой (жара, снег, лед, зима). Праиндоевропейский знает дуб, березу, бук, тис, граб, ясень, осину, иву, пихту, грецкий орех, розу, мох.

Разнообразен, но специфичен отраженный в лексике праиндоевропейского животный мир. Здесь есть: волк, медведь, рысь, лиса, кабан, олень, дикий бык, заяц, мышь, а также барс, лев, слон, обезьяна. Последние характерны для южных географических областей, и это позволяет исключить из области прародины индоевропейцев Центральную и Восточную Европу. Большое значение для локализации прародины имеют данные о языковых контактах праиндоевропейцев. В дополнение к отмеченным уже данным о контактах с семитским Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Ивановым убедительно показана связь общеиндоевропейского с картвельскими языками. Она представлена целыми пластами обоюдных лексических заимствований из одного языка в другой, а также наличием заимствований фонетического и сложного структурного порядка, указывающих на то, что праиндоевропейский язык контактировал с общекартвельским в регионе, исключающим Балканский полуостров и другие более восточные и степные европейские области. Интересно, что у заимствованных у индоевропейцев слов в общекартвельском имеются не только термины, отражающие культурные влияния, но и некоторые слова основного словаря, включающие даже названия частей тела, числительные и др. Это может служить указанием на существование единого языкового союза, в который, наряду с общеиндоевропейским и пракартвельским, входил и прасемитский язык. Такое контактирование, как справедливо отмечают исследователи, могло происходить только в ареале Ближнего Востока по соседству с областью распространения южнокавказского праязыка.

Индоевропейские заимствования фиксируются ими в хеттском («протохеттском»), эламском, шумерском, хурритском и урартском языках. Комплекс языковых данных о духовной и социальной жизни праиндоевропейцев свидетельствует о близости их к переднеазиатским культурам и типологически характерен для ранних цивилизаций Ближнего Востока. Вся совокупность отмеченных явлений и фактов делает наиболее предпочтительной гипотезу о локализации индоевропейской общности на северной периферии Передней Азии, к югу от Закавказья до верхнего течения Месопотамии. Именно здесь могли осуществляться языковые контакты в IV тыс. до н. э. между индоевропейским, с одной стороны, и семитским, шумерским и южнокавказскими диалектами — с другой. Правда, исследователи почему-то обошли вопрос о вероятном контактировании общеиндоевропейских диалектов с финно-угорской лингвистической семьей, что уже давно было замечено лингвистами и на основании чего предложено искать индоевропейскую прародину по соседству с народами, говорившими на финно-угорских диалектах (Н. С. Трубецкой, Уленбек, Б. В. Горнунг и др.). Тем не менее сформулированная гипотеза о месте первоначального обитания индоевропейцев подкупает логикой своих доводов, которые ведут именно к тем заключениям, которые предлагают Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванов. Ее основу, как мы показали, составляет лингвистически реконструируемая лексика индоевропейского праязыка, отражающая картину среды обитания его носителей в экологическом и географическом плане, а также древние языковые контакты.

Но авторы не ограничиваются этим. Достоинством их исследования, придающем ему характер аргументированной гипотезы, является обращение к археологии. Убедительны заключения, основанные на сравнении языковых наблюдений, отражающих уровень хозяйственного и общественного развития праиндоевропейцев, с экономической ситуацией и степенью развития имущественного неравенства у различных племен и народов Европы и Азии периода существования неразделившихся индоевропейцев, какую показывают материалы изучения синхронных археологических памятников.

Интересно в этом плане наблюдение авторов о том, что у праиндоевропейцев уже в IV тыс. до н. э. имелось развитое овцеводство, в то время как в Центральной Европе оно почти полностью отсутствовало до I тыс. до н. э. Еще позже археологический материал фиксирует разведение в Центральной и Восточной Европе коз, хорошо известных индоевропейцам IV тыс. до н. э. Это тоже один из сильных доводов в пользу того, чтобы исключить Центральную и Восточную Европу из области индоевропейской прародины. Пытаясь найти археологическое соответствие праиндоевропейской общности, авторы концепции проявляют известную и в целом оправданную осторожность.

Регион, куда они помещают индоевропейскую прародину, еще нельзя считать достаточно хорошо изученным в археологическом отношении. Поэтому исследователи затрудняются указать культуру, которая могла бы «явным образом» быть соотнесена с праиндоевропейской. Ряд археологических культур этого региона соответствует культурным признакам, реконструированным по языковым данным, культуре индоевропейцев. Это и халафская культура на севере Месопотамии (V—IV тыс. до н. э.), и шулавери-шомутепинская (VI — начало IV тыс. до н. э.), охватывающая все современное Закавказье и обнаруживающая связь с халафской. Сменяющая последнюю, куро-араксская культура тоже по своим археологическим признакам совместима с реконструированной по языку материальной культурой и социальной организацией праиндоевропейцев, особенно их более поздних ответвлений.

По мнению Гамкрелидзе и Иванова, куро-араксская культура включала разноэтничные объединения и группы: хурритов, южнокавказский этнос и, возможно, отделившихся от общепраиндоевропейского и сместившихся к северу каких-то ее групп или группы. Доказательством могут служить находки колесного транспорта, захоронения вождей на колесницах с предварительной кремацией покойника, что обнаруживается, в частности, в Триалетских курганах и способствует картине погребального обряда, восстанавливаемой лингвистически для общеиндоевропейской культурной традиции. Развитие скотоводческой формы хозяйства, приведшей к росту численности населения и его переуплотненности в области первоначального обитания индоевропейцев, усложнение социальной структуры, в том числе и связанной с характером брачных отношений, стали причиной широкого расселения индоевропейских племен, сопровождавшегося их расчленением. Наиболее раннее движение индоевропейцев связано с носителями анатолийской диалектной группы, постепенно распространившихся в западном направлении от области первоначального обитания индоевропейцев, проникая в гущу местного населения. Такой диффузный характер расселения, возможно, подтверждается непрерывностью линии культурного развития Анатолии на протяжении III тыс. до н. э., о чем свидетельствуют археологические материалы.

Следующим, по мнению Гамкрелидзе и Иванова, было выделение из праиндоевропейского греко-армяно-арийской диалектной общности, из которой позже выделились греческий, армянский и индо-иранский диалекты. Допускается также, что сначала могли выделиться две группы: арийская и греческо-армянекая. Но расселение имело место уже после появления трех диалектных групп. Диалектные группы могли выделиться до расселения, в ареале праиндоевропейского. Так, до расселения греко-армянский диалект мог контактировать с тахарским и древнеевропейским. В области прародины индоевропейцев, возможно, уже в конце IV — III тыс. до н. э. существовали арийские диалекты к югу от Кавказа, что документально зарегистрировано