Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

В этой связи надо обратить внимание на события, развернувшиеся в 1092 г. на Руси. Ничего не сообщая о походе венгерского короля, «Повесть временных лет» отмечает, что в этом году «воеваша половци ляхы с Васильком Ростиславичем; в се же лето умре Рюрик, сын Ростиславль». Весьма показательно, что Василько действует заодно с теми самыми половцами, от которых в то же самое время «рать велика бяше ... отвсюду, и взяша 3 грады Песочен, Переволоку (в списках группы Ипатьевского: «Посечен, Прилук». — А. Н.) и многы села воеваша по обема странома» Днепра (ПСРЛ, 1, стб. 215; 2, стб. 206). Не странно ли, что пока одни половецкие отряды разоряли киевско-переяславские владения Всеволода Ярославича, другие в союзе с Ростиславичами действовали против Польши? Как представляется, этот факт может служить подтверждением нашему выводу, что в 1091 г. отношения между Всеволодом и Владиславом-Германом были урегулированы; пострадавшей стороной при этом был, естественно, Святополк Изяславич. Тем самым некоторое подкрепление получает и догадка о союзе последнего в то время с Ростиславичами. Если удар венгров был действительно направлен против Волыни Давыда Игоревича, то он был на руку Ростиславичам, которые, вполне возможно, не преминули принять участие в этой войне (не связана ли с ней смерть Рюрика?). Меньше всего в столь запутанной ситуации способно смутить поведение половцев, которые за год успели радикально сменить политический «фронт»: причиной тому могло быть как раздражение, вызванное разгромом в 1091 г., так и золото Святополка и Ростиславичей; нельзя исключить и того, что в переориентации половецкой активности сыграла роль и венгерская дипломатия.

Вероятно, и Святополк, и неуемные Ростиславичи поплатились бы за подобные действия, но кончина 13 апреля 1093 г. киевского князя Всеволода (ПСРЛ, 1, стб. 216; 2, стб. 207) создала на Руси принципиально новую политическую ситуацию.

Тот факт, что польский князь в 1089—1090 гг. восстановил взаимопонимание как с германским императором, так и с киевским князем, полагаем, не означал непременно охлаждения дружественных отношений между Генрихом IV и Всеволодом Ярославичем. Конечно, для последнего сдерживание польского, а затем и венгерского союзников Святополка было, насколько можно судить, главным содержанием этих отношений, но императору близость с Киевом приносила и другие политические выгоды. Ввиду тесного союза и Григория VII, и Урбана II с норманнами Южной Италии, угрожавшими балканским владениям Византии, установление политического и военного взаимодействия с византийским императором Алексеем I являлось для Генриха IV насущной задачей. Эта задача имела, как нам уже пришлось убедиться, также ярко выраженный церковный аспект, в рамках которого позиция Русской митрополии, а значит, и позиция киевского князя, имела немаловажное значение, которое усугублялось тем, что в 1089 г. в переговорах о восстановлении церковного единства инициативой завладел Урбан II. Папа снял с византийского императора отлучение (Bemold, а. 1089, р. 450), получив взамен санкцию Алексея Комнина на возобновление запрещенного было опресночного богослужения в латинских храмах на территории Византийской империи; была достигнута также договоренность о созыве собора (Holtzmann W., 1928, s. 38-67). Все эти обстоятельства способны были только усилить интерес германского императора и его сидевшего пока еще в Риме антипапы к Руси; в данном отношении положение дел принципиально не менялось даже со смертью Всеволода Ярославича.

Тем не менее в 1093—1094 гг. между Генрихом IV и Евпраксией Всеволодовной наступает разрыв, очень быстро, в результате вмешательства в дело сторонников Урбана II, приобретший скандальные формы (Ann. Corb., а. 1094, р. 7; Ann. Disib., а. 1093, р. 14; Bemold, а. 1094-1095, р. 457-458, 462; Gerh. invest. antichr. I, 17, p. 324; Deusd. contra invas., cap. 12, p. 330; и мн. др.). Тому могли быть, разумеется, и личные причины, но нельзя не указать и на данные, свидетельствующие о том, что в 90-е гг. Всеволод в вопросе о взаимоотношениях с папством не только действовал в русле византийской политики, но и, более того, имел, кажется, собственные контакты с Урбаном II. Иначе трудно объяснить введение в русской церкви чисто латинского праздника в честь перенесения мощей св. Николая Мирликийского (9 мая, так называемый «Никола вешний»). Текст древнерусского литургического сочинения, посвященного этому празднику — «Памяти о перенесении мощей св. отца нашего Николы, архиепископа Мирьского в Барград» (Макарий [Булгаков], 1995, с. 555-557; Шляпкин, 1881, с. 3-10; Подскальски, 1996, с. 224-225) — ясно показывает, что его автор был свидетелем перенесения мощей св. Николая в специально для них построенный собор, которое совершилось при участии Урбана II в сентябре 1089 г. («... в дни лета наша ... а в лето рускых наших князей, христолюбиваго и великаго князя нашего Всеволода в Киеве и благороднаго сына его Володимера в Чернигове»). Трудно допустить, чтобы киевский митрополит-грек санкционировал установление такого празднования, поскольку в глазах византийцев перемещение мощей в Бари в 1087 г. выглядело похищением: греческая церковь праздника 9 мая никогда не знала. Поэтому думаем, что Никола вешний мог быть установлен только в отсутствие в Киеве митрополита после смерти в 1091 г. Иоанна III (ПСРЛ, 1, стб. 200; 2, стб. 208), а это едва ли было возможно без согласия Всеволода Ярославича. Иными словами, присутствие русских осенью 1089 г. в Бари представляется не случайным и, вероятно, отражало политическую линию киевского князя, которая принципиально подрывала какие-либо союзнические отношения с ним со стороны германского императора.

Глава XII. «Unicus filius meus»: происхождение Святополка Изяславича и проблема близкородственных династических браков как инструмент генеалогического исследования

 Общеизвестно, что внешнеполитические связи средневековых государств во многом находили выражение в виде матримониальных союзов правящих династий, причем сама династия понималась при этом порой весьма ёмко, включая широкий круг кровных родственников государя (stirps regia, consanguinei regis). С течением времени эта практика вела к тому, что в ряде случаев подобные династические связи стали превращаться в близкородственные и на них естественным образом начинали распространяться ограничения, которые накладывались церковным правом на брачные союзы между кровными родственниками, что создавало порой серьезные матримониальные трудности.

Насколько реальны они бывали, отчетливо видно на примере хорошо известного, но оттого не менее экзотического брака между французским королем Генрихом I