Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

уникальный для русской монументальной живописи. По мнению В. Л. Янина, который обратил наше внимание на эту фреску, в ней можно было бы усматривать намек на «лютую болезнь» Мстислава. Остатки изображения были в свое время раскрыты и исследованы Η. П. Сычевым (1977, с. 195-219; см. также: Лазарев, 1954, с. 76-78). Известный знаток древнерусского искусства, хотя и отстаивал древность живописи (XII в.), оперируя чисто искусствоведческими аргументами, отвергал в то же время связь сюжета с болезнью и исцелением Мстислава, справедливо указывая на позднее происхождение новгородского «Чуда св. Николая». Положение фрески таково, что она, по мнению исследователя, вполне могла быть частью более широкой композиции Страшного суда, изображение которого занимало, вероятно, как обычно, всю центральную часть западной стены (Сычев, 1977, с. 196-197). Не знаем, насколько «Иов на гноище» уместен в качестве композиционного элемента при изображении Страшного суда. Важнее другое: новые данные, доказывающие достоверность истории о болезни и исцелении Мстислава Владимировича, сводят на нет главный контраргумент Η. П. Сычева, а стало быть, связь редкого иконографического сюжета с мучительным испытанием, выпавшим на долю новгородского князя, делается вполне вероятной, подтверждая тем самым до известной степени историчность эпизода.

Резюмируя, следует сказать, что представленный нами немецкий источник первой четверти XII в. не только проливает свет на историю зарождения культа св. Пантелеимона на Руси, не только позволяет существенно уточнить ряд фактов древнерусской истории конца XI—начала XII в., а также взаимоотношения внутри княжеского дома Мономашичей в первой половине—середине XII в. (Кучкин, 1999, с. 74-75), наконец, не только дает некоторое объяснение одному из сложных древнерусских памятников «Никольского круга», но и служит новым свидетельством древности контактов Руси со среднерейнскими городами, в частности, — с Кёльном. Данные Рупертова «Слова о св. Пантелеимоне» наполняют жизнью сухое сообщение другого кёльнского памятника, созданного ок. 1080 г., — «Песни об Анноне», которое само по себе выглядит как эпический locus communis: кёльнскому архиепископу Аннону шлют дары иностранные государи: «Из Греции и Англии // короли ему слали дары; // так делали датчане, // фландры и русские» (Annolied, Кар. 37, s. 128, vers. 637-640: «Van Criechen unt Engelantin // die kunninge imi gebi santin; // so dedde man von Denemarkin, // von Vlanterin unti Riuzinlanti»). По внутренней хронологии источника эти события пришлось бы приурочить к 1062—1064 гг., периоду регентства Аннона в малолетство германского короля Генриха IV (1056—1106), но трафаретность фразы, явно «нагнетающей» иностранные этнонимы, делает такую строгую хронологическую привязку шаткой и заставляет предпочесть ей широкую датировку временем пребывания Аннона на кёльнской кафедре, т. е. 1056—1075 гг. Предпринимались попытки опровергнуть это известие со ссылкой на параллельное место «Жития Аннона» (1105 г.), где поименованы дары из Англии, Дании и Греции, но о Руси умалчивается (Vita Ann. I, 30, p. 475; Knab, 1962, s. 21-25). Этот аргумент покоится на двух постулатах: что, во-первых, «Житие» 1105 г. основано в целом на утраченном более раннем (до 1088 г.) «Житии Аннона», принадлежавшем перу зигбургского аббата Регинхарда, и что, во-вторых, Регинхардово «Житие» активно использовалось автором «Песни». Между тем изданные около тридцати лет назад новонайденные фрагменты древнейшего «Жития» не обнаруживают предполагавшейся тесной близости с соответствующими местами «Песни» (Schieffer, 1978, s. 202-213; Struve, 1978, s. 128-160; Thomas, 1978, s. 403-414; Nellmann, 1986, s. 187). Тем самым текстологические соображения против достоверности упоминания Руси в «Песни об Анноне» теряют под собой почву. Учитывая полученную нами несколько более раннюю, чем было принято думать, датировку брака Владимира Мономаха и Гиды (ок. 1073 г. вместо 1074/5 г.; см. главу XI), позволительно было бы думать, что «дары из Руси» («gebi... von ... Riuzinlanti») архиепископу Аннону могли поступать именно от Гиды Харальдовны или ее русского мужа.

Тема связей кёльнского монастыря св. Пантелеимона с Русью находит себе продолжение в эпоху Андрея Юрьевича Боголюбского (60—70-е гг. XII в.). Большой Сион московского Успенского собора представляет собой переделку 1486 г., тогда как лежащая в его основе более древняя дарохранительница, попавшая в Москву из Владимира, является, по мнению искусствоведов, кёльнской работой 1160-х гг. из мастерской при монастыре св. Пантелеимона (Даркевич, 1966б, с. 23-25). И вообще, во Владимиро-Суздальской земле и на Рязанщине того времени обнаруживаются лотарингские эмали, которые аналогий в других землях Руси не имеют (Филимонов, 1874, с. 21-26; Даркевич, 1966а, с. 61-69; Даркевич, 1966б, с. 58; Wörn, 1980, s. 391-397).

Глава XIV. Русь, Запад и Святая Земля в эпоху крестовых походов (XII век)

 Под эпохой крестовых походов в данном случае мы имеем в виду вполне определенный и исторически не такой уж большой промежуток времени — около ста лет между подготовкой и началом первого крестового похода во второй половине 90-х гг. XI в. и роковым 1204 г. — захватом Константинополя крестоносцами четвертого крестового похода. Если последняя дата как хронологический рубеж применительно к теме «крестоносное движение и православный мир» (а тем самым — и к нашей теме) едва ли нуждается в специальном обосновании, то в связи с первой вопросы неизбежны. В самом деле, что дает право думать, будто с захватом Иерусалима крестоносцами 15 июля 1099 г. (кстати говоря, в день памяти св. Владимира, тогда, правда, еще не установленной) и образованием комплекса «латинских» государств от Эдессы и Антиохии на севере до Газы и Акабы — на юге наступил какой-то новый этап в истории связей Руси со Святой Землей?

Прежде всего, это количество и сам характер сведений о Святой Земле и о русских паломничествах в нее, которые обнаруживаются в источниках XII в. (не только древнерусских!), сравнительно с предыдущим периодом.

В русском летописании XI—начала XII в. (т. е. в «Повести временных лет» и в предшествовавших ей в большей или меньшей степени гипотетических летописных памятниках) все упоминания об Иерусалиме, Палестине, Сирии и т. д. сводятся к литературным реминисценциям (ряд подобных свидетельств собран и проанализирован в работе: Айналов, 1906, с. 333-352). Таковы, например, отсылки к византийской хронике Георгия Мниха (или Амартола) в контексте разговора об обычаях славян-язычников, которые «не ведуще закона Божия, но творяще сами собе закон»: они сравниваются, в частности, с древними язычниками, «от них же пьрвии сири, живущии на коньць земля, закон имуть отьць своих обычаи: не любодеяти, не прелюбодеяти, ни красти, ни оклеветати, ли убити, ли злодеяти вьсьма» (отзвук литературного стереотипа о добродетельных язычниках, обитающих на краю экумены), — а говоря