Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

Итак, «Чудо св. Николая о князе Мстиславе», являющееся, в сущности, сказанием об основании Никольского собора на Ярославове дворище, в том виде, как оно зафиксировано в Вологодском списке, является, судя по ряду анахронизмов и ошибок, памятником довольно поздним. Возможно, возникновение его следует отнести ко времени Евфимия II, коль скоро именно последний придал известную «официальность» новгородскому культу княгини Анны, жены Ярослава Мудрого: Евфимий «позлати гроб ... Анны, и подписа, и память устави творити на всякое лето» (НЛ, с. 271-272). В аналогичном сообщении «Новгородской Первой» и «Новгородской Четвертой» летописей Анна по имени не названа (НПЛ, с. 420; ПСРЛ, 4, с. 436), но едва ли подлежит сомнению, что ее имя было известно, ибо, по справедливому замечанию В. Л. Янина (1988, с. 138), чтобы «память творити», необходимо имя. Памятник не получил широкого распространения, что понятно ввиду локальности сюжета и очевидного проновгородского его пафоса: прославленная чудотворная икона так называемого Николы Мокрого (Макарий [Миролюбов], 1911; Кат. НИАМЗ, с. 9) по воле самого святого перемещается в Новгород. Автор «Чуда св. Николая» принадлежал, надо думать, к клиру Никольского собора, так как правильно назвал имя князя-ктитора и дату основания храма, позаимствовав их, очевидно, из каких-то поминальных записей при соборе. В то же время он был явно лицом незначительным, поскольку не имел доступа к владычной летописи, иначе он вряд ли назвал бы Мстислава Владимировича Святославичем и отнес бы событие к периоду святительства епископа Никиты. Откуда же, в таком случае, этот анонимный автор (или оформленное им устное предание) черпал свои, пусть и анахронические, данные?

Сопоставим два «Чуда о Мстиславе»: условно говоря, «русское» — св. Николая и «немецкое» — св. Пантелеимона. Согласно обеим легендам, князь поражен смертельным недугом; и в том, и в другом случае ему в видении является святой; и в том, и в другом случае в событиях участвует княгиня: в «русской» легенде — бабка Мстислава, что заведомо неверно, в «немецкой» — его мать, что бесспорно. Тем самым сюжетное сходство налицо. Примем, далее, во внимание, что сам факт болезни и исцеления Мстислава Владимировича вне сомнения; что причина болезни у Руперта изложена правдоподобней, чем в очевидном клише новгородской легенды; что сказание об основании Николы Дворищенского ошибочно отодвигает заложение храма на годы епископства Никиты (ок. 1096—1108), т. е. на то время, каким следует датировать болезнь и выздоровление Мстислава, если исходить из данных Руперта (1097 г.); что, наконец, Руперт писал о чудесах св. Пантелеимона до основания новгородского Пантелеимонова монастыря и потому никакое потенциальное влияние возможного древнейшего сказания об основании Никольского собора на аналогичное сказание, связанное с основанием обители св. Пантелеимона, не могло отразиться в его рассказе. В результате напрашивается обратное предположение: источником или образцом для достаточно позднего «Никольского» сказания могло стать раннее «пантелеимоновское».

Эта гипотеза представляется тем более логичной, что она удачно объясняет некоторые ошибочные данные сказания об основании Николо-Дворищенского собора. Во-первых, становится понятным упоминание епископа Никиты; в «Новгородской Третьей летописи» эта ошибка, как мы помним, исправлена («при епископе Иоанне»: НЛ, с. 187-188, 213), поэтому здесь вряд ли уместно было бы видеть тенденциозное умолчание об одиозной фигуре епископа Иоанна Попьяна (1110—1130), которого в Новгороде «не поминали» (НПЛ, с. 473; Янин, 1978, с. 47-56). Во-вторых, именно в предполагаемой нами «пантелеимоновской» легенде княгиня должна была выступать в двоякой роли: матери чудесно исцеленного Мстислава и бабки князя — основателя монастыря, т. е. Изяслава Мстиславича. Не было бы ничего удивительного, если бы с течением времени в устном предании оба князя слились в один образ, причем популярный в Новгороде Мстислав заслонил бы никогда не княжившего здесь и потому малоизвестного Изяслава; так княгиня стала бабкой Мстислава (если наша гипотеза верна, то надо признать, что «Анна» было православным именем Гиды Харальдовны. не известным по другим источникам, которое она по обычаю того времени обязана была принять на Руси). И, наконец, в-третьих, мотив построения храма (чудесное исцеление князя), оправданный в «пантелеимоновской» легенде ввиду твердо установленных связей матери Мстислава с монастырем св. Пантелеимона в Кёльне, в «Никольской» легенде выглядит не слишком убедительно, поскольку Николо-Дворищенский собор вовсе не похож на частную благодарственную (обетную) ктиторею. Как главный храм при княжеском дворце, в известном смысле изъятый даже из-под юрисдикции новгородского епископа (здесь в 1136 г. новгородский князь Святослав Ольгович мог позволить себе венчаться «своими попы» вопреки прямому запрету епископа Нифонта [НПЛ, с. 24, 209]; в указателе к «Новгородской Первой летописи» церковь, где венчался Святослав, ошибочно отождествлена с только что освященной Никольской церковью на Яковле улице: там же, с. 621, прав. стб.), он выглядел скорее совершенно официальной постройкой, частью широкой строительной программы Мстислава Владимировича, который чуть позже, в 1116 г., «заложи Новъгород болии пьрваго» и новую каменную крепость в Ладоге (НПЛ, с. 20, 204), а до того, в 1103 г., воздвиг Благовещенский собор в старой княжеской резиденции на Городище под Новгородом (НПЛ, с. 19, 203; Серебрянский, 1915, прилож., с. 48). На официальный характер постройки указывает, на наш взгляд, и то, что позднее она служила вечевой церковью Торговой стороны (НПЛ, с. 38 [1219 г.], 80-81 [1255 г.] и далее).

Возможно, превращение «пантелеимоновской» легенды в «Никольскую» облегчалось известной семантической близостью образов обоих святых как скорых помощников. Правда, древнерусские тексты, в которых бы такая близость нашла выражение, нам не известны. В них имя св. Пантелеимона обычно присутствует в молитвенных обращениях к «безмездным врачам» — свв. Косьме и Дамиану, Киру и Иоанну, Аввакуму, Ермолаю (Сергий, 2, с. 30, 194, 202, 224), как, например, в «Молитве на дьявола и на нечистыя духи ко всем святым» (вероятно, чешского происхождения, конца XI в.) (Соболевский, 1910, с. 44; Подскальски, 1996, с. 419-420) или во второй молитве «в субботу по заутрени всем святым» св. Кирилла Туровского (Григорович, 1857, с. 340; Подскальски, 1996, с. 387, 392). Однако могло сыграть свою роль визуальное соседство святых, чьи изображения входили в один композиционно-тематический блок в храмовой живописи; напомним, что, например, на фресках Софийского собора в Киеве св. Пантелеимон и св. Николай изображены друг напротив друга.

Чтобы завершить иконографическую тему, отметим, что среди фрагментов фресковой живописи Николо-Дворищенского собора сохранилось изображение «Иов на гноище» — сюжет