У истоков американской истории. Виргиния и Новый Плимут, 1606-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

В 1616 г., возвращаясь в Англию, Дейл взял с собой Покахонтас и Джона Ролфа. Индейскую «принцессу» встретили в столице с большой помпой. Ее обхаживали высокие сановные особы. Она появлялась при дворе. Когда Покахонтас находилась в Бренфорде, туда, чтобы повидаться с ней, приехал Джон Смит. Их изменившееся общественное положение лишило встречу сердечности. Как выяснилось, Покахонтас долго считала капитана умершим и узнала, что он жив, только на его родине. «Ваши соотечественники очень любят лгать», — заметила она, рассказывая об этом[265].

Покахонтас недолго исполняла роль «символа мира» и «цивилизованной дикарки». В 1617 г. она умерла, заболев оспой, во время сборов к возвращению в Америку. Покахонтас, не считая героинь индейских преданий, — первая женщина, чей образ вошел в американскую историю.

В Виргинии в это время чикахомини решили вновь обрести независимость. Они отказались выполнять заключенный с англичанами договор, ссылаясь на то, что Ирдли, заменивший Дейла на посту губернатора, не имеет достаточных полномочий, чтобы вмешиваться в их жизнь или что-либо им приказывать. Ирдли пригрозил, что направит для усмирения непокорных военную экспедицию. Чикахомини взялись за оружие и пустили его в ход, когда англичане вознамерились собрать с них дань насильно. Англичане призвали на помощь индейцев конфедерации. Те, надеясь задобрить грозных соседей, откликнулись на призыв. Совместными усилиями чикахомини были усмирены.

Хеймор писал: «…Мы теперь могли работать спокойно и в такой безопасности, что индейцы многих племен ежедневно посещали нас и приносили нам, сколько могли, продуктов, а также выражали желание служить проводниками на охоте, а иногда охотились для нас сами»[266]. Через три года, в 1621 г., правление Виргинской компании сообщало: «…Теперь все пишут оттуда с уверенностью и спокойствием о мире с дикарями, и больше нет страха, нет опасности какой-либо измены или военного нападения с их стороны; поэтому все селятся там, где им хочется, и спокойно занимаются своими делами»[267]. Новый губернатор колонии, Френсис Вайатт, прибывший туда осенью того же года, получил от Опеканкана (Opechancanough)[268], который после смерти Паухэтана возглавил конфедерацию, клятвенное заверение: «Скорее упадет небо, чем я нарушу мир»[269].

22 марта 1622 г. индейцы, как обычно, пришли безоружные навестить своих соседей-англичан, принеся им дичь и фрукты, заходили в дома, соглашались присесть к столу — наступало время завтрака. Вдруг в одно и то же время индейцы бросились на англичан, «убивая их их же собственным оружием — с варварской жестокостью, не считаясь с возрастом и полом, будь то мужчины, женщины или дети; при этом нападение было столь неожиданным, что никто или почти никто не смог заметить наносимый ему смертельный удар… Таким образом они убили многих наших колонистов, а также сервентов, находившихся на работе в поле, прекрасно зная* где й кого из наших людей можно найти… Неотвратимым ударом кровавых и варварских рук этого вероломного и бездушного народа было убито 347 мужчин, женщин и детей…», — так повествует «Общая история» Смита[270].

Невредимым остался только Джеймстаун, спасшийся благодаря счастливой случайности. В ночь на 22 марта к индейцу, который служил на плантации колониста Ричарда Пейса, пришел брат. Он склонял его принять участие в нападении. Но индеец Пейса, давно живший среди англичан, крещеный ими и чем-то обязанный хозяину, выдал тому намерения своих соплеменников. Пейс сейчас же тайком отправился в столицу колонии. Когда наутро к ней подошли отряды индейцев, ее жители были готовы к отражению атаки. Не отважившись на штурм укреплений форта, индейцы ушли.

Большинство современников-англичан, а позже немалое число американских историков представляли случившееся результатом добродушной беспечности колонистов и «вероломства» индейцев[271] — «драконов», как названы они после описания «бойни» в «Общей истории». Но не являлась ли внезапность нападения («вероломство») по-своему оправданной военной хитростью индейцев, единственным оставшимся у них средством борьбы? Элден Т. Воген сформулировал это следующим образом: «Они скоро поняли, что у англичан имеются пушки, корабли, стальные мечи и другое оружие, которое делает открытое сопротивление безрассудством»[272]. Добавим: не слишком скоро. Еще первый виргинский историк Роберт Беверли 270 лет назад и знаменитый английский историк Уильям Робертсон 200 лет назад, рассказывая о мартовских событиях 1622 г., употребляли применительно к индейцам слова и выражения: «отпор», «месть», «план мести», «день мести»[273]. Почему? Ответ — в приведенном ранее рассказе Хеймора о разрушении и захвате индейской деревни Апаматук, в словах Паухатана: «Я просто уйду от вас», в заверении Виргинской компании: «Все селятся там, где им хочется», а в конечном счете — в цитировавшемся выводе Чэндлера.

Покахонтас

Доброжелательство индейцев, их гостеприимство отмечали все первые английские путешественники в Америку. До начала раздоров, спровоцированных колонистами, они не раз спасали последних от голодной смерти. Мы видели это на примере раннего Джеймстауна. В течение 10 лет после основания этого поселения потенциально силы индейцев превосходили силы англичан. Будь первые более сплоченными, менее простодушными, сознавай они последствия чужеземного вторжения, Джеймстаун мог, вероятно, погибнуть, как погибла первая английская колония Рэли на о-ве Роанок, как колония Плимутской компании на р. Сагадахок. Этого не случилось главным образом потому, что колонизация Виргинии приобрела регулярный характер. Англичан стало много больше. Они приобрели опыт жизни в новой стране, лучше узнали индейцев, научились разъединять и обманывать их. Словом, сделались сильнее и уверенней.

Индейцы отступали в глубь страны, на места, менее удобные для ведения привычного им хозяйства и образа жизни. По неписаным, но твердым законам аборигенов, каждое племя имело свой точно определенный регион оседлости и миграции, где его члены занимались земледелием, охотой и рыболовством. За пределами этого региона обитало другое племя, защищавшее свою землю.

Таким образом индейцы, отступавшие от англичан, независимо от своего желания, провоцировали и так нередкие межплеменные войны. Это ослабляло их и без того раздробленные силы, противостоящие чужеземцам. Что, кроме военной хитрости, мог применить рискнувший на решительную борьбу с ними?

Опеканкан задумал осуществить то, о чем, по словам знакомого нам Вартона, индейские вожди начали помышлять еще во времена Джона Смита: «как наилучшим образом избавиться от неминуемого ига», как «отстоять свободу, которая была под угрозой».

И Опеканкан прибег к военной хитрости.

Кроме общих веских причин желать избавления от чужеземцев, у индейцев был непосредственный повод для возмущения. Дней за десять до 22 марта произошло кровавое событие на ферме колониста Моргана. Из-за чего оно произошло, точно неизвестно, но в результате погиб индеец Намметан (Nammetanow)[274] — один из самых выдающихся вождей конфедерации, ее военачальник. Опеканкан